| JUJUTSU KAISEN
Manami Suda
Так как довольно сложно найти рефы на оригинал, оставлю выбор внешности за вами
Мой личный секретарь
Манами - личный секретарь Гето, а так же один из командиров его команды.
- Управляет его расписанием и документацией.
- Координирует коммуникацию между Гето и другими членами культа.
- Его "правая рука" в административных вопросах.
- Руководит оперативными действиями группы.
- Отвечает за финансовое управление религиозной организацией.
- Контролирует ресурсы и логистику.
Манами - одна из ближайших союзников Сугуру, в ее руках фактически содержатся все финансовые операции и важные вопросы. Она всегда сопровождает его в важных сделках, помогая достигнуть успеха. Не фанатична, но предана, несмотря на радикальность его взглядов. Полностью разделяет идеологию о превосходстве шаманов (магов) над обычными людьми. Её преданность выходит за рамки обычного подчинения — она искренне верит в его видение мира.
Кабинет устлан благовониями и тем, что прячется между страниц книг, скрипит половицами под ногами последователей. Сугуру сидит у окна, и вечерний свет режет его лицо пополам: одна сторона в сумерках, другая — в золоте уходящего дня. Его руки лежат на коленях, пальцы сжаты так сильно, что побелели костяшки.
Прошлое всплывает само — из тех мест, куда он не пускает себя намеренно. Из углов памяти, где ещё сохранилась на пальцах шероховатость школьной формы и вкус дешёвого кофе из автомата. Где Сёко смеётся своим редким, тихим смехом, а Годжо обнимает их обоих за плечи, будто они — единое целое.
Мы были.
Прошедшее время тянет на себя одеяло забвения, но иногда — вот так, неожиданно — оно сползает, и Сугуру остаётся голым перед собственным прошлым.
Он помнит Сёко. Помнит, как её пальцы запутывались в его волосах — оба живые, оба дышащие, оба жадные до чего-то настоящего.
Помнит и Сатору. Годжо пытался проглотить его целиком, забрать внутрь себя, спрятать там, где никто не достанет. Где-то между рёбрами и лёгкими, рядом с сердцем, которое билось слишком быстро для обоих.
«Выбери меня», — молили пальцы, впившиеся в плечи Сугуру. «Выбери нас. Выбери тот мир, где мы все вместе.»
«Ты не спал трое суток», — голос Сёко, заботливый. «Иди отдыхать, дурачок. Я сделаю тебе чай.»
Чай. Она всегда знала, когда ему было плохо. Чутьё медика или что-то большее? Что-то тёплое. Уютное. Дом.
Который он сжёг собственными руками.
Иногда это просто есть внутри него, тяжёлым осадком на дне души, и иногда — вот сейчас — Сугуру чувствует, как этот осадок взбаламучивается. Голова раскалывается. Тело ноет там, где должны быть шрамы, но их нет — только память о боли.
Дверь открывается без стука.
— Гето-сама, — голос Манами ровный, профессиональный. — По поводу последней финансовой операции. Нужно ваше подтверждение.
Сугуру не оборачивается. Он знает, что она видит: его напряжённые плечи, дрожащие пальцы, то, как он судорожно глотает, чтобы удержать внутри что-то, что рвётся наружу.
Шаги останавливаются позади него.
— ...Вам плохо?
Вопрос тихий. Неосуждающий.
— Нет, — отвечает Сугуру, и его голос звучит даже для него самого фальшиво.
Манами делает шаг ближе. Её тень падает на его ладони, и Сугуру замечает, насколько у нее маленькие ладони по сравнению с его руками. Хрупкие. Но эти руки держали сердца людей, переворачивали их, меняли, лепили заново.
— Я могу помочь, — говорит она, и в её голосе появляется другая нотка. Не подчинённая. Равная. Или почти равная. — Вы знаете, что я умею.
Да. Он знает.
Манами Суда — редкий тип заклинателя. Её проклятая техника позволяет ей касаться эмоций других людей, словно струн музыкального инструмента. Она может усилить страх, заглушить боль, вызвать эйфорию или... успокоить.
Наконец он поворачивается.
Видит силуэт в полумраке, лицо почти полностью скрыто тенью. Только глаза — темные, внимательные — ловят остатки солнечного света. Она не выглядит испуганной или неловкой.
— Мне не нужна помощь.
— Всем нужна помощь, иногда.
Сугуру хочет рассмеяться. Хочет сказать ей, что она не понимает, но смех умирает в горле, превращаясь во что-то, что может стать рыданием, если он позволит. Его зрение размывается.
Рука Манами касается его плеча — лёгкое, вопросительное касание.
— Позвольте, — это уже не вопрос.
И Сугуру — усталый, сломленный, измотанный собственной головой — кивает. Один раз. Резко. Как будто даёт разрешение на что-то окончательное.
Касание мягкое. Пальцы Манами ложатся на его висок, и в тот же миг —
Тишина.
Как после грозы, когда воздух чист и свеж, а капли дождя ещё блестят на листьях. Шум в голове стихает. Воспоминания не исчезают — они просто отступают на безопасное расстояние.
Сугуру закрывает глаза. Его плечи опускаются, расслабляются мышцы, которые он даже не осознавал напрягшими. В груди становится легче — буквально, физически легче, будто кто-то убрал оттуда камень.
— Спасибо, — грубо произносит он, откашливаясь.
Манами кивает. Её вторая рука рука скользит с его спины — медленно, будто неохотно. Пальцы задерживаются на плече на секунду дольше необходимого.
— Всегда, Гето-сама.
Она отступает на шаг. Потом на другой. Дверь скрипит, когда она приоткрывает её.
— Сделка... подождет до завтра.
Дверь закрывается.
Сугуру остаётся один. Действие техники постепенно отпускает, и боль начинает возвращаться — но теперь она другая. Тупее. Терпимее.
Гештальт и иные хотелки по игре:
— Если Сугуру Гето — это меч, разящий систему, то Манами — это рука, которая этот меч точит, хранит и направляет в самый уязвимый момент.
Она — тот редкий тип человека, который понимает: революция требует не только фанатиков на баррикадах, но и тех, кто тихо подсчитывает каждую монету в кассе. Пока другие маршируют под знамёнами «шаманы превыше всех», она уже давно построила финансовую империю, питающую эту машину ненависти.
— Сделки на миллионы йен, закрытые одним её кивком. Счета в офшорах, о которых не знают даже налоговые инспекции. Информационные каналы, протянутые в самые недоступные места.
Всё это — её царство.
— Она не смотрит на Гето с обожанием истерички. Она смотрит на него как инвестор смотрит на самый рискованный, но потенциально прибыльный проект. И вкладывается в него полностью — временем, деньгами, интеллектом, чувствами и эмоциями.
— Её суперсила? Она делает скучное (бухгалтерию, логистику, переговоры) настолько эффективно, что Сугуру может позволить себе быть романтиком-идеалистом. допом 
— искал рефы, нашел золото
— Спорим по ту сторону кадра сатору выебывается
Вместо послесловия:
› ваши пожелания:
— Как вы поняли из моих хедов, способность Манами — это тонкое искусство управления чужими чувствами, способность направлять эмоциональные потоки по своей воле. Если эта грань кажется вам неуместной, я готов обсудить альтернативы. Однако мне видится в этом глубокий смысл: такая способность органично дополняет её образ, создавая цельную картину личности и открывая простор для будущих сюжетных поворотов и межличностных драм.
— Опять же из хедов — наши отношения могут нести довольно личный характер. А могут и не нести, как сыграется.
— Всегда готов к обсуждению. Приветствую и ролевое и внеролевое общение, но тут кому как удобнее. У нас есть уютный кастовый чатик.
— Посты как минимум раз в неделю, но при условии горения могу и чаще. Бывает, сгораю на работе, бывает беру небольшой отдых от тыканья в буковки, но предупреждаю об этом и прошу ответного понимания.
— Уважаю великий и могучий со всеми его законами, но вы пишите как угодно. Я же буду писать как угодно мне.
› связь:
лс или телега Пример поста: Гето медленно провел большим и указательным пальцами по переносице, зажмурившись. Там, под кожей, пульсировала знакомая давящая боль — не от усталости, а от предсказуемости. Призрак третьего сорта, дух в заброшенном архиве на окраине. Не угроза, а надоедливая грязь, которую нужно стереть. Поглощать такое... даже мысль об этом вызывала легкое отвращение, похожее на предложение съесть засохшую хлебную корку. Ни удовлетворения от осознания собственных сил, ни того дикого, вихревого кайфа от схватки с чем-то по-настоящему опасным. Пустая трата времени. Бесполезные отбросы.
Но мы не можем себе позволить роскошь выбирать.
Их, пользователей проклятой энергией, было слишком мало. Слишком много дыр в этой реальности, из которых сочилась грязь, и слишком мало рук, чтобы их затыкать. Можно было морщить нос, можно было тихо ненавидеть каждую секунду этой рутины, но отвернуться — нельзя. Система держалась на этом: на их способности выполнять и тупую, и опасную работу без разбора. Присутствие Иери здесь, в этой унылой дыре, было единственным светлым пятном. Но сама мысль о том, что её, одного из лучших практиков обратной техники, кидают на передовую для разбора низкоуровневого мусора, вызывала во рту знакомую горечь. Арифметика Высшего Совета была проста и бездушна: задачи всегда есть. Не гнушаться. Не выбирать. Жевать эту безвкусную работу день за днём, пока не наткнёшься на что-то, что откусит тебе голову.
Сугуру Гето двигался по залам архива беззвучно, но не из осторожности — просто так было естественнее. Бетон крошился под его ногами тише, чем шелест страниц. Воздух, пропитанный запахом тления и забвения, был для него почти знакомым. Таким же пахло большинство мест, куда их посылали — выхлопная труба системы, куда сбрасывали ненужный, накопившийся ментальный мусор. Сугуру чувствовал присутствие проклятого духа— противный шлейф скорби, витавший между стеллажами. Он мог бы уничтожить его почти мгновенно, но в этой скучной, давящей тишине возникло холодное, аналитическое любопытство. Какова механика этого страдания? Из чего именно оно соткано? Его рука, засунутая в карман, разжала пустоту. Из тени у его ног выползла тонкая, как дым, струйка тьмы. Не проклятый дух, а лишь его щупальце, чувствительный усик.
Он отпустил его вглубь, позволив просочиться сквозь трещины в полу, впитать информацию. Отклик пришел волной мерзкой, безысходной печали — образы пожелтевших бланков, штампов «НЕ ДЕЙСТВИТЕЛЕН», бесконечных инвентарных списков, ведущих в никуда. Скука. Вечная, всепоглощающая скука небытия. Гето почти физически поморщился. Какой пошлый, унылый способ существовать. В его внутреннем мире, в той бесконечной темноте, где обитали поглощенные им монстры, было яростное, хищное разнообразие. Здесь же — лишь духовная плесень.
И в этот момент его сознание, всегда отслеживающее несколько потоков информации, зафиксировало едва уловимую вибрацию снаружи. Сёко. Она устанавливала барьер. Он почувствовал не всплеск силы, а аккуратный, тонкий напор её энергии — живой и стабильной, но сейчас заточенной под раздражающую задачу фильтрации этой гнили. Он ловил её волну часто: лёгкое недовольство миром, которое никогда не перерастало в настоящую горечь, только в ёмкую, меткую колкость. В ней не было тяжести, которая начала отливать свинцом в его собственной душе. Она была… лёгкой. И в своей лёгкости — устойчивой. Ее «Обратная техника» была полной ему противоположностью. Где он забирал и складировал, она восстанавливала и скрепляла. Она была создана для спасения, для удержания мира от распада. А он — для холодной утилизации его отходов. В этом была какая-то нелепая симметрия, которая в присутствии Сатору казалась просто интересным фактом, а сейчас, в этой гнетущей тишине, обретала невесомый, но постоянный груз. Техника Cёко была тонким скальпелем в мире, где чаще нужна была кувалда. Ей было тесно в той роли, что ей досталась, с желанием не исправлять последствия, а влиять на сам ход событий. Он это уважал, понимал эту горечь лучше, чем хотел бы признать. В его собственной технике тоже была пассивная, выжидающая грань — необходимость поглотить, чтобы потом использовать. Но сейчас он был здесь как кувалда. И это было просто. Слишком просто. Секо Иери считала себя инструментом на полке. Он же видел нечто иное: точность, невероятную, почти болезненную чуткость к энергии. Качество, которое сам он давно похоронил под слоями холодной эффективности.
Мысль о Сатору пришла следом, резким контрастом. Если Сёко была точкой ясности, то Годжо был солнцем — слепящим, неудержимым, часто невыносимым. Его отсутствие не было вакуумом. Оно было тенью от отсутствующего солнца — всё та же геометрия пространства, но без источника света. Без него их дуэт с Сёко чувствовался незавершенным, как незакрытый треугольник. И это, как ни странно, заставляло его быть внимательнее к ней. Будто он теперь нёс двойную ответственность за устойчивость системы. Сила Сатору, его шумная, всезаполняющая уверенность создавали другой фон — фон нормальности, где даже очистка архива от скучного проклятия казалась бы почти забавной тренировкой. Теперь же этот фон исчез, обнажив неприкрытую, утилитарную суть их задачи.
Щупальце его проклятия наткнулось на ядро. Гнездо. Не место, а состояние — клубок забытых решений и невыполненных обещаний, свившийся в углу подвального хранилища. Собиратель не боролся. Он просто был — аморфный комок печали. Гето вздохнул, театральности не требовалось. Еще один сгусток человеческой немощи, еще одна флуктуация отрицательных эмоций, которую предстояло аккуратно изъять, как занозу из воспалившейся плоти мира.
Но что-то в этот раз пошло не так.
В тот миг, когда его проклятая энергия должна была сомкнуться вокруг ядра, проклятие взревело. Не звуком, а вихрем чистой, неоформленной энергии. Оно не просто сопротивлялось — оно отрицало само поглощение. Клубок печали распустился, разорвав свою собственную природу. Волной выброшенного в реальность отчаяния вырвало из полок груды пожелтевших отчетов, вздыбило и раскрошило деревянные стеллажи, взломало бетонный пол веером трещин. Его пальцы лишь на мгновение скользнули по краю убегающей тьмы. Она не была гладкой. Она была колючей, как зазубренная память, как сожаление, о которое постоянно цепляешься. Запоздалая попытка. Неловкая. Человеческая, почти. Это был не уход. Это был побег, наполненный внезапно обретенной жаждой жизни — даже такой уродливой и жалкой.
«Надоело», — пронеслось в голове, сухо и четко, заглушая грохот. Не эмоция, а констатация факта. Сбой в отлаженном процессе.
Проклятие устремилось вверх, прочь из подвала, Гето — за ним, вгрызаясь в его затихающий след. Чувствуя, как оно слепо бьется о барьер, все еще надеясь ускользнуть. И тут — выброс проклятой энергии. Где-то на одном уровне. Приглушенный, но чистый, как хрусталь, Сугуру узнал мгновенно - Сёко. Её техника - искусный разрез. Один резкий, ясный звук, перерезающий гнилые связи. Она справилась сама. Облегчение ударило в самое подреберье — острое, стремительное, почти болезненное. Словно Сугуру забыл дышать, и вот наконец вдохнул. На миг всё стало легче.
Миг длился меньше, чем сердцебиение.
Потому что след, за которым он гнался, внезапно дернулся — не ослабел, а сжался, налился новой, более густой яростью. Словно отсекли одну голову, а из раны полезли две. Облегчение было раздавлено. Не тяжестью, а тишиной. Тишиной, в которой звон от чистой ноты Сёко растворился, и остался только гул — низкий, идущий уже не сверху, а из самых глубин этого места.
ЧТО-ТО ЯВНО ПОШЛО СОВСЕМ НЕ ТАК.
Мир сдавили. Гето не дрогнул, лишь мышцы спины и плеч напряглись, как у зверя, готовящегося к прыжку. Его внутренний монолог, до этого размеренный и безэмоциональный, мчался вперед, оставив анализ. Барьер рядом у выхода. Она одна. Ей нужно отступление.
Он двинулся, преодолевая сопротивление спёртого воздуха, когда его шаги отдались в искаженной акустике зала тяжело и грубо. К точке, где находилась его ответственность. Их взгляды встретились. В широких глазах Сёко он прочел страх, уже переплавляемый в сталь воли. Хорошо. Страх — приемлемо. Паника — нет. Он кивнул, коротко, почти неразличимо. Сообщение было ясно: Вижу. Действуем.
Пространство содрогалось, рвалось, как гнилая ткань. Он не побежал к ней, рванулся, отсекая область перед собой, не для атаки, а для грубого, силового проталкивания сквозь искажение, кидая проклятия. Они поглощали диссонанс реальности, на миг выстилая ему дорогу жуткой, зыбкой прослойкой, на которую можно было ступить. Его собственная энергия кричала от напряжения, барьер трещал по швам. Сугуру достиг её до того, как тоннель мог перестать существовать, рука схватила за локоть — нежно, но неоспоримо твёрдо, с готовностью в любой момент выдернуть ее из этого расползающегося дерьма .Стальная решимость выдрать, вырвать, вернуть любой ценой. Готовность разломать эту пасть искажения, если потребуется, костяшками пальцев.
— Не смотри на него, — его голос прозвучал глухо, но чётко, сквозь давящую немоту. — Смотри под ноги. Держи барьер только под собой.
Их спасительная дверь, тот самый запасной выход, который должна была охранять Иери, больше не существовала. На ее месте зиял провал в абсолютную черноту — не отсутствие света, а нечто плотное, вязкое, словно деготь. И оно медленно, но неотвратимо расширялось, пожирая остатки привычного мира. Нарыв на потолке за их спинами заурчал. Это был не звук, а вибрация, пронизывающая все тело, заставляющая сжиматься внутренности. Сугуру, вскинув ладонь, нацелился на него, на саму искажённую концепцию — на растянутость пространства, на неестественную длину пути. Его техника пожирала саму энергию и форму.
Это было похоже на то, как пытаешься выпить море. Давящая, чужеродная тяжесть хлынула в него, не кристаллизуясь в духа, а рассеиваясь дикой болью по нервным окончаниям. Он ощущал, как трещат по швам его внутренние резервуары. Но расплывающиеся контуры тоннеля дрогнули. Путь от них до двери не сокращался, но стены коридора становились твёрже, переставая течь.
Он дал им шанс, купил несколько секунд нормальной геометрии, поглотив не духа, а часть самой логики ловушки. Ценой была чудовищная нагрузка. Кровь хлынула у него из носа, тёплая и солёная. Воздух снова начал меняться. Давление скачкообразно выросло, заложило уши. Гравитация на мгновение ослабла, и они почувствовали, как пятки отрываются от пола, а желудок подползает к горлу. Потом их с силой швырнуло вниз, колени с грохотом ударились о бетон. Твердость вернулась — насмешливая, временная. Пол под ногами теперь казался тонкой коркой над бездной.
— Вверх! — Голос Гето, наконец прорвавший молчание, прозвучал хрипло, но с неоспоримой командной интонацией. Он не смотрел на нее, но его пальцы так же сжимали ее руку. Взгляд был прикован к винтовой лестнице, ведущей на следующий этаж. Лестница была искажена, ее ступени изгибались, как ребра больного животного, но она еще существовала. Это был не выход. Это была отсрочка. Они побежали. Вернее, поползли, карабкались, продирались сквозь сгущающуюся среду. Проклятие-собиратель было лишь симптомом. Раковая опухоль, пустившая метастазы в саму реальность архива, теперь проявлялась в полную силу. Идеи, вывернутые наизнанку, обрушивались на них точечно: участок пола внезапно становился скользким, как мысль, пространство перед лицом уплотнялось до резины.
Они ворвались на второй этаж — в огромный зал с еще одним строем стеллажей, уходящим в болезненную желтую даль. Здесь тишина сменилась гулом — низким, навязчивым, как шум в голове при высокой температуре. Книги и папки на полках шевелились, перелистывая сами себя со скоростью пулеметной очереди, их страницы мелькали белыми вспышками. Информационный шторм. Белый шум из забытых слов.
Гето остановился, наконец отпустив руку Иери и опершись рукой о стеллаж. Его плечи тяжело вздымались. Он вытер ладонью лоб, и Сёко увидела, что пальцы у него дрожат. Мельчайшая, но красноречивая деталь.
— Бежать бесполезно, — сказал он спокойно. — Оно разожралось слишком сильно. Границы его реальности уже за стенами здания. То, что изначально привлекло сюда слабое проклятие-собиратель как падальщика. Настоящий хозяин этого места.
Гул внезапно стих. Наступила тишина, еще более зловещая. Со всех концов зала, из-за стеллажей, из щелей в полу, на них уставились глаза. Не глаза существ. Глаза, проступившие на корешках книг, на пятнах влаги, на собственных тенях. Сотни неподвижных, бездумных зрачков, наблюдающих.
Гето выпрямился. Дрожь в руках исчезла. Вся его тяжесть, всё молчаливое бремя, казалось, сконцентрировалось в один плотный, холодный шар воли. Он посмотрел на Сёко, и в этом взгляде не было ни просьбы о помощи, ни прямого приказа. Было предложение. Признание ее наличия здесь, в аду, наравне с ним.
— Мы должны найти и как можно ближе подобраться к ядру и разрушить его. Оно будет в самом плотном скоплении. Там, где реальность искажена сильнее всего. А после... — он сделал паузу, — твоя техника обратит распад вспять. На миг. Не на восстановление. На паузу. Без этого мгновения нас раздавит коллапсирующая реальность. Не уверен, что оно не сожрет мои защитные проклятия.
Поэтому я отведу удар. Ты создашь брешь. Ровно на выход.
Он не просил ее быть санитаром. Он просил ее быть последней нитью, которая не даст разбитому миру рассыпаться в момент смерти проклятия и похоронить их под обломками. Ее «Обратная техника». Не для исцеления мира. Для их мгновенного, хрупкого спасения.
Безграничность Сатору решила бы все гораздо быстрее. Но его здесь нет, смирись.
- Ты уже потратила достаточно много проклятой энергии, сможешь?
Сугуру оценивающе осмотрел её. «Держится», — мелькнуло в голове. Но главный вопрос висел в воздухе незримо: сколько ещё у них есть, чтобы собраться с силами перед новым ударом? Он вытер остатки крови у себя на лице рукавом формы.
| |
