Медитация никогда не была для Мола способом обрести покой. Он вообще не верил в покой. Покой — это ложь, самая главная ложь джедаев, которую они вдалбливают своим наивным падаванам с самого детства. Покой — это слабость. Покой — это смерть. А он, Дарт Мол, бывший ученик дарта Сидиуса, выжил именно потому, что никогда не знал покоя.
Сейчас он сидел в тесной каюте своего корабля, скрестив ноги в позе лотоса, и его механические имплантаты тихо гудели. Корабль мчался сквозь туннели гиперпространства, оставляя за иллюминатором размытые голубые полосы искаженных звезд. Путь до Раттатака — планеты, где можно было временно залечь на дно — был долгим. Достаточно долгим, чтобы позволить себе эту роскошь: закрыть глаза, отключиться от внешнего мира и погрузиться в бездну Силы.
Но даже здесь, в кажущейся тишине, Мол не мог расслабиться полностью. Слишком близко были они. Слишком чужие.
Асока Тано. Бывший падаван Энакина Скайуокера. Джедай. Нет, не джедай. Изгнанница. Предательница Ордена. Но она все равно оставалась джедаем в своей сути — эта проклятая самоуверенность, эта вера в то, что добро победит, эта наивная привычка видеть в людях лучшее. Мол презирал это. И Рекс. Капитан 501-го легиона. Клон. Солдат, чья единственная функция — подчиняться. Но этот клон был другим. Он смотрел на Мола с подозрением, всегда держал бластер наготове и, казалось, читал каждое движение ситха.
Мол не доверял им. Ни одному. Ни секунды.
Он согласился на условие Асоки взять с собой Рекса только потому, что выбора не было. Ему нужна была она. Ему нужен был союзник, обладающий Силой. В тот момент, когда клоны получили Приказ 66, когда галактика погрузилась в хаос, а джедаи падали замертво по всей Вселенной, Мол понял: его час настал. Он предложил Асоке бежать. Вместе. Он видел в ней не врага, а инструмент. Оружие, направленное против общего врага — Дарта Сидиуса.
И теперь они были беглецами. Самыми разыскиваемыми фигурами во всей галактике. Лица Мола и Асоки Тано, вероятно, уже украшали миллионы голографических плакатов с надписью «Разыскиваются: государственные преступники». Империя поднималась, и император Палпатин не потерпит конкурентов.
Молу нужно было временно залечь на дно. Подготовиться. Накопить силы. И когда придет время — нанести удар. Два удара. Первый — Оби-Вану Кеноби, человеку, который разрубил его пополам и обрек на годы безумия на свалке. Второй — Дарту Сидиусу, учителю, который выбросил его, как сломанную игрушку, как отработанный материал, едва Мол перестал быть полезным.
Он ненавидел их обоих с такой силой, что эта ненависть, казалось, могла прожечь дыру в корпусе корабля.
Мол закрыл глаза и позволил Тёмной стороне обнять его.
Сначала — пустота. Чернота. Отсутствие мыслей. Он отбросил раздражение от присутствия Асоки, отбросил паранойю по поводу Рекса, отбросил страх перед будущим. Осталась только Сила. Великая, всепроникающая, безжалостная.
Он начал вслушиваться.
Сначала шум был неразборчив — миллиарды голосов, миллиарды жизней, миллиарды судеб. Галактика гудела, как огромный улей, полный бессмысленной суеты. Но Мол умел отсекать лишнее. Он сужал фокус, как охотник, выслеживающий добычу. Он искал одну конкретную нить в этом бесконечном потоке мыслей.
Где ты, Кеноби?
Энергетика Оби-Вана была для Мола, как запах крови для хищника. Он помнил её слишком хорошо. Слишком отчётливо. Такая спокойная, уравновешенная, джедайская до мозга костей. С оттенком высокомерия и самодовольства, который Мол ненавидел больше всего на свете.
И он нашёл её.
Она текла в потоке Силы. Тонкая, но отчётливая. Живая.
Кеноби был жив.
Мол почувствовал, как гнев закипает в его груди. Руки, сжатые в кулаки, задрожали. Механические ноги напряглись. Желтые глаза, скрытые под веками, вспыхнули яростью.
Ты жив. Ты всё ещё жив, пока я скитаюсь по галактике, собирая осколки своей разрушенной жизни.
Воспоминания нахлынули с новой силой. Набу. Зелёные холмы. Дворцовая площадь. Световой меч Квай-Гона, падающий на пол. Холодная сталь, разрезающая его собственное тело. Боль. Темнота. Годы безумия на свалке Лото Минор, где Мол питался крысами и сходил с ума от одиночества.
Это ты во всём виноват, Кеноби.
Он с трудом сдержал гнев. Не сейчас. Не здесь. Гнев делал его сильнее — это была основа учения ситхов. Но сейчас ему нужна была не слепая ярость, а холодная, расчётливая ненависть. Та, что позволит ему выжить. Та, что приведет его к цели.
Мол глубоко вдохнул и вернул контроль. Гнев никуда не делся — он просто спрятался глубже, в самое нутро, чтобы в нужный момент вырваться наружу с утроенной силой.
Я найду тебя, Кеноби. Клянусь Тёмной стороной. Я найду тебя и заставлю страдать так, как ты даже представить не можешь.
Медленно, очень медленно, Мол начал выходить из транса.
Сначала он почувствовал своё тело — тяжесть механических ног, напряжение в мышцах плеч, холодную сталь имплантатов. Затем — окружающее пространство: гул двигателей, вибрация корабля, запах металла и озона. Затем — других существ. Асоку. Рекса. Их жизненную энергию, такую яркую и чужеродную.
Он открыл глаза.
Медитация сделала своё дело. Мол чувствовал себя лучше. Бодрее. Яснее. Гнев был упакован в аккуратную коробку, ожидающую своего часа. Цель была чёткой, как никогда. Он знал, что Кеноби жив. Он знал, что где-то во Вселенной существует нить, ведущая к нему. И он знал, что найдёт её.
Мол поднялся на ноги, накинул на плечи чёрную робу — символ его тёмного пути — и направился к выходу из каюты. Пора проверить курс. Пора убедиться, что они движутся в правильном направлении. К Раттатаку. К силе. К мести.
Он вошёл в кабину пилота, не ожидая ничего необычного.
Приборная панель мерцала огоньками, показывая скорость, температуру двигателей, расход топлива. Всё как обычно. Корабль шёл на автопилоте, стабильно и ровно.
Мол поднял глаза к смотровому окну.
И замер.
Сердце — то, что осталось от его двух сердец — пропустило удар. Кровь застыла в жилах. Механические ноги, подчиняясь воле хозяина, сделали шаг назад, но тут же замерли, не в силах двигаться дальше.
В окне были не бескрайние просторы гиперпространства. Не звёзды. Не чернота.
Там были зелёные холмы.
Мягкие, изумрудные, покрытые сочной травой. Над ними возвышались куполообразные строения из светлого камня. Вдали сверкала на солнце водная гладь огромного озера.
Набу.
Мол узнал эту планету мгновенно. Он узнал бы её среди миллиона других. Эти холмы были выжжены в его памяти раскалённым железом. Эти зелёные склоны стали свидетелями его падения. Эти купола были последним, что он видел перед тем, как мир погрузился во тьму.
Мол смотрел на них, и внутри него что-то ломалось. Плотина, которую он так старательно строил все эти годы, дала трещину.
Боль. Дикая, всепоглощающая боль. Она разлилась по телу, как яд, как расплавленный металл. Она напомнила ему о том дне. О том, как его разрубили пополам. О том, как он падал в реакторную шахту, чувствуя, как жизнь покидает его. О том, как он лежал на дне, в грязи, смотря на эти же самые холмы, и понимал, что проиграл.
Разбитые надежды. Разрушенные планы. Леденящий тело ужас, пронзающий насквозь, закрадывающийся в каждую клеточку, заставляющий кричать в голос, но не издавать ни звука.
Набу.
Нет. Этого не может быть. Это иллюзия. Это злая шутка Силы. Или его параноидальное, больное воображение, которое до сих пор не оправилось от тех лет безумия на свалке.
Мол моргнул. Он встряхнул головой, надеясь, что видение исчезнет. Но холмы никуда не делись. Они были настоящими. Осязаемыми. Реальными.
Он перевёл взгляд на навигационную панель. Координаты.
Не Раттатак.
Набу.
Кто-то сменил курс.
Ответ пришёл мгновенно. Она сидела в кресле пилота, положив руки на штурвал, и спокойно смотрела на зелёные холмы, не проявляя ни капли раскаяния или смущения.
Асока Тано.
Глаза Мола вспыхнули.
Не просто жёлтым светом, который был обычен для ситхов. Нет. Они вспыхнули настоящим дьявольским огнём. Алым. Ярким. Опаляющим. Гнев, который он так аккуратно упаковал во время медитации, вырвался на свободу, сметая все преграды.
Она посмела.
Она посмела сменить курс.
На его корабле.
Не спросив. Не предупредив. Не посоветовавшись.
Мол смотрел на эту оранжевокожую тогруту, на её монтралы, на её спокойное, почти расслабленное выражение лица, и внутри него закипала лава. Кровь стучала в висках. Кулаки сжимались сами собой, сдавливая воздух с огромной силой.
Он сделал шаг вперёд. Тяжёлый. Мерный. Как у хищника, который загнал добычу в угол.
— Ну, и какого криффа вам захотелось полететь на Набу, леди Тано?
Голос Мола был низким, хриплым, пропитанным ядом. Он вибрировал от едва сдерживаемой ярости. Каждое слово вылетало сквозь стиснутые зубы, как удар хлыста.
Он смотрел на неё. Жёлтые глаза ситха прожигали Асоку насквозь, пытаясь проникнуть в её мысли, понять её мотивы. Он не понимал. Он не мог понять, зачем кому-то, даже такому наивному существу, как бывшая джедайка, могло понадобиться возвращаться на место величайшего унижения.
— Я думал, мы чётко договорились о том, куда летим, — продолжил ситх, делая ещё один шаг. — И это мой корабль! И я на нём капитан. Не ты. И не твой дружок, которого вообще нужно было оставить за бортом.
Он кивнул в сторону Рекса, который тут же примчался на громкий голос, держа руку на бластере. Мол проигнорировал клона. Сейчас его врагом был не он. Сейчас его врагом была эта самоуверенная девчонка, посмевшая бросить вызов его воле.
— Так, что тебе понадобилось на Набу? — прорычал Мол, подходя почти вплотную к креслу пилота. — Снова какие-нибудь джедайские сентиментальные глупости?
Он навис над Асокой, используя свой рост и физическое превосходство, чтобы подавить её. Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Гнев завладевал рассудком, подчинял тело, застилал глаза красной пеленой.
— У меня нет на это времени, — отрезал Мол, чеканя каждое слово. Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — И никто не заставит меня ступить на эту проклятую планету!
Он выпрямился, резко развернулся и отошёл к иллюминатору, снова уставившись на зелёные холмы. Его спина была напряжена, как струна. Плечи вздымались от тяжёлого дыхания. Он смотрел на Набу — на планету, которая разрушила его жизнь, — и внутри него бушевал ураган.
Сейчас Мол был не бывшим учеником ситхов. Не охотником за местью.
Сейчас он был просто существом, которого заставили вернуться в место самой страшной боли. И это существо было готово убить.
Ответь мне, Асока, — мысленно прорычал Мол, сжимая кулаки. — Ответь, и пусть твой ответ будет стоить того, чтобы я не свернул тебе шею прямо здесь и сейчас.

— Анька! Да что ж ты за девка такая дурная! — матушка редко церемонится в выражениях. — Я ж тебе говорила: сходи на озеро да воды набери, а ты что устроила? Расселась она тут крупу перебирать. Бегом, сказала!

От испуга шарики гороха выпадают из тонких цепких рук Аннушки. И ведь действительно — перед тем, как вывести коров на пастбище с отцом, она наказала перетаскать пару ведер воды, а Анька забыла об этом благополучно и решила облегчить матушке жизнь.

— Да сдался мне этот горох! — продолжает наседать она, хлопнув ладонью по деревянному и без того покосившемуся столу. Девушка в ответ тяжело вздыхает, наскоро поднимается с лавки и, желая утешить мать, аккуратно опускает ладони ей на плечи.

— Ну будет тебе, матушка, — дрогнувший голос выдает тревогу и страх, но Аннушка не поддается, — сейчас принесу воды, еще не стемнело. Не ругайся только.

Коромысло, спрятавшееся в углу, словно обиженно скрипит, когда Аннушка выдергивает его из-под лавки. Дерево гладкое, вытертое годами — отцовским плечом, ее собственным, еще с тех пор, как руки были слишком тонки, чтобы удержать полные ведра. Она накидывает его на плечо, подхватывает пустые бадьи и выскальзывает за порог, пока матушка не нашла новых слов для упрека.

Вечер стелется по двору сизым туманом. Коровы уже согнаны, трава пахнет соком и теплом. Аннушка идет к озеру знакомой тропой, и каждый шаг будто глушит остатки стыда за забытый наказ. Она и вправду хотела помочь — перебрать горох, чтобы матушка меньше горбатилась у стола. А вышло — опять не так.

Сверчки стрекочут настойчиво, как если бы подгоняли. Ива у воды склоняет ветви низко-низко, почти касаясь зеркальной глади. Аннушка ставит ведра на траву и на миг замирает, вслушиваясь в тишину. Здесь ее редко тревожат — ни крики, ни хлопанье дверей, ни тяжелые вздохи.

Она присаживается на корточки, зачерпывает ладонью воду. Холод обжигает кожу, но в этом холоде есть что-то родное. Аннушка наклоняется ниже, и ее отражение расплывается в зыбкой глубине. Лицо — бледное, с упрямо сжатым ртом. Глаза — слишком внимательные для простой деревенской девки.

Вода сегодня странная. Не шумит, не играет. Будто смотрит в ответ.
Аннушка медлит. В груди щемит непонятное беспокойство — не страх, нет. Скорее ощущение, что за ней наблюдают. Не из кустов, не с тропы. Оттуда, снизу. Она быстро оглядывается — пусто. Только ива шуршит листвой да комар над ухом ноет.

— Чего выдумываешь, дурная, — шепчет она себе, вспоминая матушкино слово.

Опускает ведро в воду — и замирает. Поверхность дрожит, хотя ветра нет. Легкая рябь касается ее босых ступней. Аннушка делает шаг назад, но пятки вязнут в кромке сырого песка. Озеро будто дышит. Медленно. Глубоко.

Ей хочется перекреститься, но рука не поднимается. Вместо этого она упрямо вытягивает ведро, полное до краев, и ставит его на берег. Сердце колотится чаще, чем следовало бы.

«Сейчас воды наберу и деру отсюдова. И все», — убеждает себя Аннушка.
Но ноги не слушаются. Она снова смотрит на воду — и чувствует, как внутри что-то откликается на эту темную глубину. Не словами. Тягучим, странным притяжением. Словно озеро знает ее лучше, чем родной дом.

Аннушка сглатывает, выпрямляется, но не уходит. Стоит на берегу, с коромыслом на плечах, и слушает, как в тишине начинает биться ее собственное сердце — слишком громко для одного человека.

В буйном воображении Момо они уже сидят на пледе посреди цветущих деревьев сакуры, уминают пирог и салфеткой аккуратно промакивают яркие следы ягод. И сцена эта будто бы искрится от нежности и тепла, которые главные герои — наконец-то! — перестали скрывать друг от друга. 

Лужайка вокруг с недавно вылезшей травой усыпана лепестками цветущей вишни, пахнет сочно-сочно, аж голова идет кругом…

— Аясе-сан, ты в порядке? — голос Окаруна будто выводит из транса.

От прикосновения Момо вздрагивает и с визгом таращится на Такакуру, будто бы не ожидала, что он вообще существует в радиусе пары метров. Сердце подпрыгивает к самому горлу.

— Ч-что?! — вырывается громче, чем планировалось. Она тут же отшатывается на полшага, резко выпрямляет спину, будто ее только что поймали за чем-то постыдным. Щеки вспыхивают так быстро, что впору самой себе ставить диагноз.

«Спокойно. Он просто спросил. Просто спросил».

Момо торопливо моргает, возвращаясь в реальность — школьные ворота, шум одноклассников, никакого мистического купола, никакой энергетической воронки. Все нормально. Это она не в порядке.

— Я в полном порядке! — слишком поспешно заявляет она, поправляя сумку на плече и отводя взгляд в сторону. — Просто задумалась. Ты чего пугаешь так?

Последняя фраза звучит почти обвинительно, будто это он виноват в том, что ее фантазия успела разогнаться до опасных скоростей. Когда он осторожно предлагает перенести прогулку, внутри неприятно кольнуло. Перенести? Завтра?


«Нет. Ни в коем случае».

— Ничего не переносим! — Момо резко качает головой, волосы слегка взлетают. — Я отлично себя чувствую. Правда.

И тут — это слово — свидание.

Оно словно щелкает где-то внутри. Тепло. Гулко. Момо замирает на долю секунды, чувствуя, как жар снова поднимается к ушам.

— Чего-о? — тянет она, пытаясь выиграть время, хотя прекрасно все расслышала. Она видит, что Окарун не смотрит на нее. И от этого становится еще хуже. Почему? Он стесняется? Или… не хочет? Боится ее реакции? Уже жалеет, что вообще это сказал? Мысли вспыхивают одна за другой и буквально разрывают изнутри. 


«Только попробуй сейчас дать заднюю, Такакура!»

Момо прикусывает щеку изнутри, борясь с желанием отшутиться, съехать, сделать вид, что это все глупости. Это было бы проще. Безопаснее. Но весна буквально оголяет чувства, требуя, чтобы все было не как раньше. Она шумно выдыхает, перестает теребить лямку сумки и наконец смотрит на него прямо.

— Ну… — начинает Аясе, и голос неожиданно звучит тише, чем хотелось бы. — Если ты хочешь считать это свиданием…
Пауза тянется мучительно долго. Сердце бьется где-то в ушах.
— …то я не против.

По ее виду заметно — это не шутка и не отговорка. Момо тут же отворачивается, будто сказала что-то непозволительно откровенное, и делает шаг вперед, скрывая смущение привычной бравадой:

— Только не зазнавайся, понял?

И все равно уголки губ предательски тянутся вверх.

— Я не успела дома испечь пирог, поэтому давай зайдем в лавку недалеко от школы. Там вкусная выпечка, а еще можно взять сок или лимонад. — Аясе на секунду задерживается, словно вспоминает что-то важное, и добавляет уже чуть увереннее:
— Плед я взяла. Так что с этим все под контролем.

Сказано так, будто она заранее планировала все до мелочей. И будто совсем-совсем не представляла, как будет раскладывать его на траве под розовыми ветвями.

Погода к вечеру становится мягче и прохладнее. Лужайка в парке действительно усыпана лепестками — они падают лениво, кружась в воздухе, застревают в волосах, цепляются за ткань одежды. Сакура цветет так щедро, будто старается за все серые месяцы разом. Воздух густой от сладковатого аромата, и от него немного кружится голова.

Момо расправляет плед, аккуратно разглаживая складки ладонями. Движения выходят чуть более сосредоточенными, чем нужно, будто от этого зависит весь исход вечера. Она садится, подгибая ноги под себя, и на мгновение просто замирает. Вот оно. Никаких екаев. Никаких энергетических всплесков. Никаких внезапных вторжений из космоса.

Только мягкая трава, лепестки на плечах и коробка с пирогом, от которой тянет сладким ягодным ароматом.

Момо отламывает небольшой кусочек, осторожно промакивает салфеткой яркий след брусники на пальцах и вдруг ловит себя на том, что улыбается — не напоказ, не из вредности, не чтобы что-то доказать. Просто так. Солнечный свет пробивается сквозь ветви, ложится на лицо пятнами. Она щурится, прикрывает глаза ладонью и смотрит на розовые кроны, будто пытается запомнить каждую деталь.

«Если это и свидание…» — мысль не заканчивается. Она не спешит ее оформлять. Ветер шевелит лепестки, один мягко опускается на край пледа. Момо ловит его кончиками пальцев, рассматривает, а потом почти невесомо сдувает в сторону.

— Красиво, да? — произносит она негромко, без привычной бравады.

И в этом коротком «да?» слышится куда больше, чем просто вопрос про сакуру.

Свернутый текст

Энтони безрадостно всматривается в темно — янтарного цвета жидкость, покручивая в руке простенький стакан. Хотелось бы считать, что вместо глэнкерн он получил более обыденный рокс, но, черт подери — это просто обычный тонкостенный дешевый стакан!
Ладно...
Как будто он и правда думал, что на кухне этого мужлана есть то, что он запросил. Хорошо, что не приходится хлебать вискарь прямо из горла, передавая друг другу бутылку. В конце концов это была, можно сказать, что насмешка, желание поддеть и поглазеть, как хозяин дома начнет тихонько раздражаться.

Однако, не случилось.
Стирать самодовольные улыбки с чужих рож, эта псина умеет профессионально и не только физически, но и словом.

Первый глоток из чужого стакана Тони провожает понимающим взглядом.
То, насколько Хоукер по жизни в целом и конкретно сегодня заебался, видно с первого на него взгляда. Так что, никакого осуждения. А вот от бубнежа о том, что никаких де развлечений на его территории, веет явной озлобленностью, а дослушав фразу до конца,  Тони и вовсе удивленно вскидывает брови.
По его мнению — город очень даже хорош, даже куда лучше Нью — Йорка в некоторых моментах, а с позиции максимально приближенного к боссу мафии личного телохранителя — так и вовсе. Тут очень хочется в очередной раз съязвить, но мужчина помнит, что уже пообещал сам себе, больше этого не делать.

— Я люблю этот сраный город.

Свою порцию блондин отпивает небольшим глотком, перекатывает из -за одной щеки за другую, лишь потом проглатывает и смакует послевкусие.
Виски хорош! Хозяин явно не пожалел для не самого желанного гостя своих дорогих запасов. Хотя, наверняка, гостей тут не бывает в принципе.

*

Свернутый текст

... Со стола на него летит все, что ни попадя, а сам стол кажется слишком высоким. С противоположной стороны на него глядит его же разъяренная рожа.

— Не может быть, что это моя такая! — невпопад выдает Энджел и тянется к знакомому лицу, пощупать. — Лапы! — в поле зрения попадает своя конечность. — Когти!!  — в хриплом голосе начинает проскакивать тень истерики. Лапа мгновенно отдергивается, ведь теперь уже не так интересует почему Энджел Даст сидит напротив, как то, почему Энджел Даст, вообще — то не он сам!

— Аааыыы...! — из горла вырывается только нечто невнятное, полное ужаса и сожаления, когда, Эндж судорожно ощупывает и осматривает везде, где может достать, новое тело. Ну, как — новое? Со стороны оно ему отлично знакомо. Эта пушистая разномастная шкура принадлежит Хаску, вообще — то.

Завершив знакомство с новым собой, Даст понимает, что по сути то, на его вкус, хороши тут только крылья. Ну, хвост еще, может быть.
Хочется орать.
Очень.
Вместо этого, новоявленный котик откидывается вдруг на спинку дивана и начинает заливисто хохотать. Как выглядит со стороны ржущий во все горло «Хаск» можно увидеть впервые.

— Ты расслабься, Хаски! Я вчера кинул в бутылку такую маааленькую таблеточку. — когтистая лапа поднимается, чтоб показать собеседнику, примерный размер лакомства — Желтенькую. Продавец уверял, что будет просто феерия! —  паучок продолжает еще немного похихикивать — Как отпустит — возьму еще. Глюки как живые! Смотри, у меня хвост есть! — свободной лапой Эндж вытягивает из -за спины длинный хвост с яркой кисточкой и демонстрирует Хаску, как нечто, чего тот никогда не видел. — Огонь, правда?

Все таки, кошачье тело — это еще ничего. Вот если бы он пил эту дурь с Валом... Эти красные глазки и плешивая башка...

*

– Сколько выпало на твою долю? Как долго ты живешь с этой болью? Почему ты не решился пойти к специалисту? Ты сильный, но эта ноша слишком тяжелая даже для тебя, родной.

Между жалостью и состраданием есть граница. Она тонкая, почти неосязаемая, но она есть. Жалость – констатация слабости, уязвимости и бессилия, в то время как сострадание – эмпатия, умение сопереживать другим. Агата всегда была эмпатом. Она тонко чувствует настроение других людей и всеми силами старается как-то нивелировать острые моменты, приободрить, но основная ее проблема – это подобрать правильные слова, вселить надежду и уверенность в людей, не сыпать соль на рану.

Незнакомцам всегда проще помогать, но когда дело касается близких людей, ей становится невыносимо тяжело – настолько, что она чувствует боль кожей и не знает как подступиться.

вот тебе чувства – в них и причина любого искусства

мы ранены грустью, но где-то на дне наших глаз я вижу надежду

Агата скользит тонкими пальцами по щетинистой щеке Нильсена, мягко касается губами кончика его носа и тихо вздыхает. Харрис видит, что он сломлен, подавлен, разбит. Она видит, что ему нужна рука помощи, а в груди девушки медленно прорастает сомнение — сможет ли она не столько удержать его над пропастью [он уже падает], сколько переловить и вытащить обратно?

Собственными руками Александр вывернул свою душу наизнанку, оголил нервы и словно назло не хочет прорабатывать незаживающие раны. Столько раз отмахиваясь от собственных переживаний, он только усугубил свое состояние – англичанка отчетливо это видит, а осознание масштабов боли, гложущей его, режет без ножа. Как она не замечала, что ему нужны помощь, поддержка и спокойствие?

Она внимательно слушает Александра, нервно кусает губы и морщит лоб, не понимая, как с таким багажом страданий он не потерял себя. Агата вспоминает едкие шутки шведа, хитрый прищур глаз, безоговорочное доверие – он делал все, что было в его силах, чтобы поддержать ее и подставить свое плечо, порой забывая о собственных потребностях и нуждах. Как человеческая природа может быть такой многогранной?

Его грудная клетка – одна большая зияющая рана, но он не подает виду настолько, что у нее не возникало сомнений, что внутри теплится не тяга к жизни, а океан боли и страдания.

Вопреки собственной заносчивости ей хочется стать человеком, который сможет избавить его от переживаний и чувства вины – в ее случае, это возможно лаской, пониманием, нежностью и правильно подобранными словам, но как нащупать те самые слова, которые заставят его посмотреть на ситуацию под иным углом? Она ходит по тонкому льду – любое неправильно сказанное слово может задеть его настолько, что он закроется, едва раскрывшись. Агата не хочет отталкивать его, выставлять стену непонимания, ставить под сомнение его чувства. Он слишком сильно для нее дорог – она это поняла еще в Бишоп-Мэнсон, и именно это осознание заставляет ее тщательно подбирать слова, выдерживая долгие паузы. Она сделает все, чтобы он убедился: его чувства имеют значение, а она готова стать ему опорой и поддержкой при любом раскладе.

— Отрицание, злость, торг, отчаяние, принятие — ты же знаешь о стадиях принятия горя? — медленно начинает Агата, вспоминая основы психологии, — ты не виноват в том, что действовал из лучших побуждений, и я уверена, что твоя мама считает также. Ты сам сказал, что был непослушным ребенком — предположу, что и твоя мама это тоже знала. Злость может быть связана лишь с тем, что ты ослушался, но никак не с тем, что произошел несчастный случай. – Агата медленно выдыхает, сжимая его плечи. — Если вы не говорили об этом, то ты будешь себя обвинять до конца своей жизни. Обвинять в смерти отца, в отношении матери к тебе. Александр, все проблемы и разногласия должны решаться словами через рот. Я вижу, что у тебя это наболело – и это «наболело» тянет тебя вниз, ухудшая качество жизни. Ты чувствовал себя счастливым за последнее время? Действительно счастливым без привкуса горечи, легкой тоски, уныния? Период инфантилизма далеко позади. Поговори с ней, она же не Медуза Горгона.

Психолог из Агаты, мягко говоря, не очень. Несмотря на попытки сгладить несколько жесткие слова мягкостью, она дает ему полный карт-бланш на дерзость и слова о том, что она его не понимает. Мысленно Харрис уже посыпает голову пеплом, смахивая набегающие слезы, нервно кусает губы и смотрит на него глазами зашуганного котенка. Сцепляя пальцы за шеей шведа, она поджимает губы и медленно поднимает взгляд, заглядывая в глаза мужчины.

— Пожалуйста, пойми меня сейчас правильно. Я вижу, что ты себя винишь в непослушании – ты сказал об этом не один раз за диалог, но это часть тебя и твоего характера, твоей истории. Обвиняя себя, ты не исправишь допущенных ошибок прошлого и не вернешь отца, но так постарайся сейчас хотя бы немного наладить отношения с мамой. Не усугубляй ситуацию, не занимайся самоуничтожением.

Когда родители ушли из жизни, Харрис не понимала: что произошло и как возможно, что ее близкие люди оставили ее одну так рано? Она винила себя в том, что не оказалась рядом с ними в момент трагедии, не смогла исправить ситуацию, не смогла спасти их [даже несмотря на то, что тогда Агата была крохой], но случившегося не исправить. Аннет оказалась рядом вовремя: она приложила максимум усилий, чтобы объяснить Агате, что не нужно искать виноватых там, где их нет. Не нужно брать на себя груз ответственности и вины, не нужно считать себя человеком, которому подвластно все.

Агата наклоняет голову вбок, скользит взглядом по рукам Нильсена. — Если бы что? – тихо произносит она, вновь заглядывая в глаза избранника. — Время не терпит сослагательного наклонения, милый. – Ей страшно произнести эти слова вслух, поэтому она терпеливо ждет его ответа, съежившись в его руках. Мысль, что она ходит по тонкому льду, усиливается. От волнения сбивается дыхание и потеют ладони. Агата боится, что он вновь наденет маску иронии и сарказма – самую страшную для нее. Шутки Нильсена задевают за живое, но она стойко держалась и будет держаться дальше. Будет пытаться достучаться до него, лишь бы показать, что она не враг ему.

Кажется, никогда не случалось дня, или ночи, когда Аид был бы доволен собственным сыном. Слишком своенравный и своевольный Загрей не мог, не хотел заниматься той рутиной, что навязывали отец, пытаясь сделать из принца подземного мира для начала хорошего работника. К счастью для юноши все его потуги были настолько плохи, что отец попросту уволил его, избавив от одной головной боли, но в наказание подкинув другую, отправив проверять собственные владения. Но у младшего Аида были свои планы, в которые не входили отцовские поручения. Узнавший о существовании целой оравы божественных родственников, восседающих на Олимпе, он загорелся идеей сбежать из мрачного подземного царства, невзирая на закон, гласивший, что сделать это невозможно. Вот и сейчас, уничтожая полчища проклятых, что намеревались вернуть принца домой по приказу Аида, Загрей преодолевал комнату за комнатой, унося с собой ценные находки, а порой и получая весточки от своих олимпийский родственников вместе с благословениями, в какой-то мере облегчающими продвижение. Не без труда, вооружённый Эгидой, в этот раз он сумел преодолеть Тартар и Асфодель.
Довольно серьёзно потрёпанный, но вышедший победителем из битвы с Гидрой, Заг впервые ступил на земли вечнозелёного Элизиума и не смог сдержать восхищённого вздоха. По сравнению с привычным окружением здесь и в самом деле был рай, но этих красот было не достаточно – принц продолжил свой путь, сталкиваясь с новыми опасностями, куда более серьёзными, чем в том же лавовом Асфоделе. Души прославленных воинов Греции, куда более подготовленные для битв, со всем рвением стремились показать младшему Аиду своё мастерство, не давая юноше стоять на месте.
Утирая с лица собственную кровь, норовящую залить глаза, он прошёл в очередную комнату, но вместо врагов он обнаружил неожиданно появившегося сводного брата.
- Я тоже рад тебя видеть, Тан. – невзирая на буйный характер, голос Загрея всегда оставался спокойным, - Но я уверен, что для тебя здесь не найдётся работы. - Едва заметно улыбнувшись, покрепче перехватил крепления щита и впился взглядом в воплощение Смерти, выжидая его следующий ход. Юноша прекрасно знал собственного отца и ответственный подход к работе блондина, но последний явно не стремился нападать.
- Имеет ли это какое-то значение? Я буду продолжать попытки, пока не смогу выбраться, нравится тебе это или нет. – Пожав плечами, Заг моментально напрягся, слыша донёсшийся до ушей уже знакомый звук – медленно, но верно, комнату заполняли недружелюбно настроенные души. - Как в старые добрые, да? – Усмехнувшись и не желая давать Танатосу фору, младший Аид ринулся в бой, стремясь уничтожить как можно больше противников. Пусть он не был воплощением самой Смерти, как некоторые, избавляться от агрессоров парень всё же умел. Стремительно перемещаясь от одного врага к другому словно молния (спасибо дядюшке Зевсу), разил врагов щитом, постепенно уменьшая их численность, но стараясь не подставлять под удар и без того израненное тело. Загрей не считал, скольких убил, не успевал, но чутьё подсказывало, что в этом соревновании победителем был всё же он. Как только последний копейщик пал под натиском Эгиды, принц подземного мира тихо усмехнулся, на лету подхватывая рукой небольшую бутылочку нектара, оставшуюся от несчастного.
- И всё же зачем ты здесь, Танатос? Мне казалось, у тебя есть более важные дела, чем попытки отговорить меня бросить свою затею. – Задумчиво подбрасывая в ладони бутыль, неторопливо приблизился к брату, а после с улыбкой протянул ему трофей.
- Считай это благодарностью за беспокойство и помощь… И взяткой. – Беззлобно усмехнулся, вновь стирая с лица кровь. И всё же Заг надеялся, что аспект Смерти не пойдёт по той же тропе, что и Мэг, и не попытается остановить силой – в такой схватке на успех Загрей и сам не стал бы надеяться.

По саркофагу снова приходится мощный удар. Пока что оборотница пытается, условно говоря, «идти напролом». Её цель – раздолбить их убежище. Есть шанс, что сил у неё на это не хватит. Но в таком случае появится проблема похуже – когда она поймет, что разбить саркофаг не получается, то начнет искать другой способ, и рано или поздно догадается его перевернуть. И крышка его, разумеется, так и останется стоять у стены храма, к которой оказалась прижата.

— Луна взойдёт – она совсем взбесится. Надо выбираться… и как-то продержаться до рассвета, — замечает Цзинь Лин после того, как срабатывают талисманы.

— Иначе она нас отковыряет сама, — соглашается Сычжуй. В этом случае обороняться так, чтобы не поранить их проклятую подругу, станет сложнее. Лучше вылезать на своих условиях, чтобы успеть сориентироваться.

Теперь очередь Лань Сычжуя ёрзать. Он тихо кряхтит, разворачиваясь спиной к Цзинь Лину. Придется поднапрячься, чтобы отодвинуть саркофаг от стены, к которой он прижат крышкой. Или отодвинуть саркофаг от крышки?.. Оба варианта сразу, учитывая текущее положение их импровизированной «засады». Возможно, будь Сычжуй здесь один – ему бы вполне хватило сил, но за его спиной Цзинь Лин. Не хотелось бы вдавливать его в днище, пока руки упираются в крышку.

И всё равно – спина врезается в грудь А-Лина.

— Иначе никак, — кряхтит Сычжуй, одной рукой упираясь в каменное «днище», которое еще десяток минут назад было боковиной саркофага, а другой в его крышку. Им нужно немного места, самая малость. Чтобы можно было подготовиться и, затем, опрокинуть гроб.

Зато оборотница не пытается помешать. Лишь озлобленно рычит и, судя по звуку, отходит прочь. Похоже, поняла, что растеряла часть своей скорости. Или её отпугнули хлопки? В любом случае, это шанс.

Другой разговор, что саркофаг поддается очень неохотно. С воющим скрипом каменная его стенка ползет по мраморному полу, сдвигаясь всего на сантиметр или два. А Сычжуй уже выдыхается, потому что делает это без толковой опоры за спиной. За спиной у него – А-Лин, которого не хотелось бы расплющить по дну саркофага.

С виска срывается капелька пота, мышцы болят. Быстро саркофаг сдвинуть не выйдет. Наверное, придется чуть позже использовать еще один талисман. А лучше – два.

Сычжуй, качнув головой, стискивает зубы и снова напрягается, вдавливая напряженную до боли руку в крышку гроба. В ушах звенит. Снаружи раздается шум: грохот и лязг цепей. Оборотница оглушительно воет и рычит.

«Наверное, — предполагает Лань Сычжуй, — наверное, Луна подходит к зениту и действие талисманов ослабевает».

— А-Юань! — зовет его скрипучий, словно сломанный когда-то, голос.

— Дядя! — обрадованно выдыхает юноша, но затем торопливо и испуганно добавляет: — Не причиняй ей вреда! Мы хотим снять заклятие!

Он сам не понимает, зачем объясняет. Призрачный Генерал – такой же заклинатель. То есть... был им при жизни. Но знания-то никуда не деваются! Маловероятно, что он не поймет, кто перед ним – одичавшая нечисть, которую нельзя усмирить, или тот, кому еще можно помочь.

— Конечно. Вы сможете выбраться? — беспокоится дядя, затем снаружи опять раздается грохот и лязг цепей. Рычание. На сей раз Сычжуй уверен, что это было рычание лютого мертвеца, а не оборотницы.

— Да. Просто нужно немного времени, — Сычжуй, вздыхая, отводит ногу назад, упираясь в днище саркофага. При этом он, по факту, закидывает эту самую ногу на Цзинь Лина, — прошу прощения.

Вопросом «откуда Вэнь Нин здесь» юноша не задается. Он иногда (надо думать, к вящему неудовольствию главы ордена Цзинь) ходит с ними на ночную охоту. А еще чаще – присматривает издалека, но не навязывается и вмешивается лишь в самом крайнем случае. Сегодня, похоже, один из таких – Призрачный Генерал вполне мог решить, что миссия пошла не по плану, ведь оба юноши скрылись в храме, затем туда же ворвалась нечисть, а звуков битвы при этом не слышно.

Еще спустя какое-то время саркофаг удается сдвинуть достаточно, и они без проблем (в сопровождении грохота и клубов пыли) опрокидывают его. Оба юноши вскакивают на ноги даже не отряхнувшись. Лань Сычжуй поднимает меч, но быстро понимает – сейчас это без надобности. Оборотница напряженно ходит у стены, утробно рычит и не сводит цепкого взгляда с лютого мертвеца. Она его боится? Или ждет, когда луна наполнит её изувеченное проклятием тело силой?

Оружие, на всякий случай, не опускает, хотя и безрассудно махать им, рискуя поранить девушку, не собирается. Жаль, что гуцинь не взял с собой.

— «Очищение сердца» бы очень помогло, — замечает дядя, стоя к ним спиной.

— Да, это было бы весьма кстати, — с виноватой улыбкой отвечает Лань Сычжуй, нервно думая, что «Очищение сердца» было бы кстати и в саркофаге, — я не рассчитывал. Моя ошибка.

Рычание оборотницы становится громче, словно наполняется силой. Время у них пока есть.

— Цзинь Лин, нужно придумать, чем её связать, пока Цзинъи не вернулся, — Сычжуй поворачивает голову к юноше, — у него должна быть сеть Божественного плетения.

Эй, Криг, ты там держись, хорошо?

Майя не может сказать это вслух (даже если бы Криг пользовался эхо-связью) — у них сейчас радиомолчание: ребятам в лагере на дне расщелины лучше не ловить случайные переговоры и не знать, что кто-то к ним подбирается. У них сейчас тихая, секретная операция, можно только прикладывать палец к губам и говорить шепотом.
Своими мыслями к Кригу в голову она тоже не лезет. Она думает, это как грязными пальцами ковыряться в свежей кровоточащей ране: можно, только если жизненно необходимо. Ее мысли у него в голове будут чужими и острыми — будет больно. Она знает, что он боли не боится, но больно-то будет ей.

Так что не лезь и молчи, Майя.

На краю котловины, где она засела под прикрытием тени, ее окружают увесистые валуны; под ногами у нее песчаное крошево, тут и там покрытое пучками жухлой травы; над головой в вышине — пара ракков. Майя слышит их визги и как они хлопают крыльями (у них, может, начался брачный сезон и оны вытанцовывают и напевают в полете, привлекая партнера, или заприметили что-то съедобное — не ее ли?). Слышит, но не видит — взгляд прикован к другому.

Будь в порядке. Будь в порядке, пожалуйста.

Неотрывно следит за силуэтом далеко внизу, одним среди многих. Пальцы крепко сжимают шершавый корпус бинокля (достать его на Пандоре не так-то просто: Маркус предлагает купить две снайперские винтовки с хорошими прицелами и смастерить из них необходимое, обещает скидку пятьдесят процентов на третью, если возьмет оптом; Хаммерлок разводит руками — с его глазным имплантом никакие бинокли не нужны; и только Таннис достает из стиральной машинки старый потертый военный бинокль, берет с Майи обещание вернуть обратно и срезает синюю прядь волос в качестве залога).
Силуэт внизу движется неравномерно, рывками, как заплутавший в болотах путник: таких хлюпающая трясина цепко хватает за ноги, а туман им застилает глаза. Майя хочет быть для него компасом, зажечься путеводной звездой, но снизу ее не видно — хорошо спряталась в тени среди скал, яркие волосы скрыты косынкой. Даже бинокль (откуда он, кстати, у Таннис?) никому не подмигивает бликами.

«Ш-ш-ш… помогите… ш-ш-ш… помогите нам…»

Память заезженной пластинкой прокручивает недавно полученное сообщение. В нем просят о помощи, сбивчиво и захлебываясь шипением плохо настроенного канала связи. У Майи в ушах уже трещит от неоднократно прослушанного. Она жмурится, смещая бинокль на пару градусов к центру лагеря. Где-то в его глубинах скрыты пленники — напуганные, измученные, приговоренные к смерти. Со своей позиции Майя их не видит, но знает: они там. Она чувствует их просьбы шипением в ушах, покалыванием в затылке, горьким привкусе на языке.
У искателей многие просят помощи. Искателей многие ненавидят. Говорят, искателям все равно, чем заниматься, — они любят деньги (сокровища) и приключения (убийства). Если есть обещание чего-то одного, бросятся сломя голову в любую заваруху, в любое безумное путешествие.
Майю тошнит от чужих представлений о них (о ней).
Глоток воды из фляги не помогает смыть горечь.
И она теряет визуальный контакт.

«Спасите нас».
«Спасите наши души».
«Спасите наши тела».

Жалость (тошнота?) судорогой сводит горло: Майя не признает, что выбор на самом деле тут только один. Она выросла при монастыре, но отпускать грехи не умеет. Может просто отпустить, или просто спасти (или убить).
Криг тоже, ей кажется, к спасению душ отношения не имеет, но если у них все получится, спасет их, как сможет. Таков их план: он заходит, старается слиться с толпой безумцев и ублюдков в лагере (может быть сложно — он выше их всех во многих смыслах, но Майя знает, что он постарается); она наблюдает с высоты (не потому, что там безопасно — опасность ее не пугает, но для того, чтобы оставаться неприметной и не растормошить всех раньше времени); он узнаёт, в чем дело и что можно сделать, а она прикрывает, если что (она ежедневно тренируется дотягиваться своим фазлоком все дальше и дальше, а для всего остального есть снайперская винтовка и пистолет-пулемет).
У нее тут всё под контролем, но она теряет визуальный контакт.

Где ты? Где?

Взгляд, скованный ограниченностью окуляров бинокля, лихорадочно рыскает по дну котловины. Пристально всматривается в человеческие фигурки, копошащиеся в пределах лагеря: большие, маленькие, быстрые, медленные — ищет знакомый силуэт, запомнившиеся за сотнями наблюдений движения, воображает знакомый голос. Он где-то там, она знает, но не видит. Точно как с пленниками: один день — две потери.
Прикрывает глаза.
За закрытыми веками ожидание кажется пыткой. Майю с детства приучали к медитации: спокойствие, сдержанность, созерцание. Польза в ней есть, она ее признает, но не в ситуациях, когда и тело, и разум рвутся в бой. Сидеть и ждать, ждать и сидеть — настоящая мука; вместо этого хочется бежать навстречу опасности, окунуться в ворох событий.
Моргает медленно, отложив бинокль, дышит ровно: созерцание, спокойствие, сдержанность. Снова смотрит сквозь преломляющие свет линзы, в резком, рваном движении узнает знакомые жесты: они источают ожесточение. Что-то там внизу происходит, но ее вмешательства пока что не требует.

Все в порядке, Криг, я слежу за тобой.

Дом Даэна, пристанище для тех, кто жаждал знаний, был открыт с раннего утра и до позднего вечера. Место, где полки с книгами уходили ввысь, а рабочие столы завалены конспектами. Место, где ты можешь найти не только ответы на поставленные преподавателями вопросы, но и узнать занимательные истории и местные легенды.
Правда Лайле сейчас было не до легенд и рассказов. Безусловно, где-то на задворках сознания все еще обитала мысль узнать побольше о фее мудрости, которая, по заверениям тех, кто верил в ее существование, способна дать ответ на любой вопрос, невзирая на сложность оного, но фея могла и подождать, а вот курсовая работа на тему «Исследование взаимосвязи созвездий и человеческой судьбы в небесной механике» точно нет.

Она успела собрать немало теоретических данных и даже провела сравнительно-практический анализ. Оставалось собрать все это воедино, органично сопоставить одно с другим и переписать, как чистовик для сдачи. Именно за этим Лайла и пришла в Дом Даэны.
Свинцовой тяжестью налитые веки так и норовили сомкнуться, а голова то и дело склонялась к подбородку, заставляя девушку то и дело вздрагивать.
— Нельзя спаааать, мне нельзя спать, только не сейчааас, — слова перемешанные со стонами срывались с губ. Резко выпрямившись и нахмурив брови, отчего ее лицо приобрело странное выражение, Лайла мягко похлопала себя ладонями по щекам и вновь опустила взгляд на конспект. Перо заскользило по бумаге, выводя слово за словом. Но постепенно скорость написания стала снижаться, а на листке появились первые ошибки, незамеченные Лайлой в полудреме.
— Всего на секунду, на краткое мгновение. Я сейчас все допишу, допи...шу...
Уложив голову на согнутый локоть, она моментально провалилась в сон.

Сколько прошло времени с момента, когда бороться с тяжестью в собственной голове стало невозможно, Лайла не знала, но из сна ее выдернули чьи-то голоса. Огромным усилием подняв чугунную голову, она еще пару секунд просто раскачивалась на стуле из стороны в сторону. Глаза медленно открылись как раз в тот момент, когда на стол перед ней скользнули какие-то листки. Приглядевшись, Лайла разобрала собственный почерк и поняла, что это ее наработки по теме курсовой.
— Пф, больно надо. Мы всего-то хотели ее взбодрить, а то так всю жизнь можно проспать, — раздался голос позади. Обернувшись на стуле, Лайла заметила две спешно удаляющиеся фигуры, одетые в форму даршана Ртавахист.
— А? Что-то произошло?
Взгляд, скользнувший поначалу к записям, невольно переместился на юношу в широкополой шляпе, что сидел неподалеку, а затем вновь вернулся к наработкам. Хаос, что до этого царил на занятом Лайлой столе, казалось стал еще больше и причиной тому было явно чужое вмешательство. Всегда внимательная и усердная студентка даршана точно знала что и куда положила, какой листок за каким лежал и что недельные записи о положении звезд явно было по ее правую руку, почти у самых чертежных инструментов.
Не требовалось обладать особым умом, чтобы сложить дважды два.

— Почему? — вдруг сорвалось с губ, а взгляд вновь обратился в сторону, куда ушли незнакомые ей девицы. Лайла смотрела вдаль так, будто надеялась, что те вот-вот поспешат вернуться, да извинятся за свое недостойное поведение. Но осознание, что ожидать подобного можно дольше, чем созвездия сменят друг друга, пришло довольно быстро. Вместе с еще одной мыслью — она не лишилась своих записей лишь по чужой милости.

Охнув, Лайла тут же вскочила с места. Стул, не выдержав столь грубого с собой обращения, покачнулся на задних ножках и с грохотом упал. Эхо непозволительного для Дома Даэна шума разлетелось по всему помещению.
— Ой, простите, я не хотела, — пролепетала Лайла, тут же кинувшись поднимать мебель. Когда же та оказалась на всех своих четырех ногах, неаккуратным взмахом руки она задела конспекты, что девушка так скрупулезно раскладывала на столе, и те, недолго думая, разлетелись по сторонам, вызвав еще один тяжелый вздох, сорвавшийся с юных губ.
— Простиииииитееее.
Лайла не видела, как в ее сторону одни бросали недоуменные взгляды, другие же качали головой, сетуя на чужую неуклюжесть. Впрочем, смешки двух парней, что стояли поодаль и наблюдали за ее потугами собрать разбросанные материалы в единую стопку, Лайла все же заметила. Сердце испуганной птицей быстрее забилось о прутья грудной клетки, а стыд розовой вуалью укрыл бледные щеки, сделав мешки под глазами еще более заметными.

— Еще раз простите, — наконец произнесла девушка, поднимаясь с пола. Прижав листки к груди, словно пряча от чужого взора глупое сердце, Лайла попыталась улыбнуться, но улыбка вышла словно вымученной. — Если бы не вы, я бы потеряла много времени, разыскивая свои записи. Как я могу отблагодарить вас?
Глаза, полные надежды на то, что не останется в долгу за чужую заботу, глядели в лицо юноши. И хотя Лайла все еще чувствовала усталость, ведь за пять минут сна энергии не прибавится, все же стояла ровно, словно на лекции перед именитым преподавателем, а не простым парнем, что оказался в нужное время в нужном месте, дабы невольно спасти ее от позора.

Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

(За Кей постов нет, так что пока вот так)

Напряжение повисает в воздухе тяжелой завесой, начисто отрезая все остальные ощущения, даже резкие запахи грязного, замусоренного перехода. Асока поначалу не понимает, что задумал Кэл, и неохотно отпускает его руку.
«Безумец!» — думает она, и тут же непроизвольно улыбается: кого-то он ей сейчас очень живо напоминает.
Бесстрашно бросаться навстречу опасности и выкручиваться, импровизируя на ходу, — в этом весь он. В этом весь Энакин.
Был.

Сердце сжимается острой болью всего на мгновение, а потом мягкий резонанс в Силе, исходящий от Кэла, приводит ее в чувство. Его действия определенно не бессмысленные и не глупые, а все же одинаково безумные.
Бандиты не спешат стрелять, когда он подходит ближе, и это хороший знак — они здесь ради легкой наживы, а не ради убийства. Когда Кэл якобы спотыкается, Асока знает, что с его стороны это всего лишь притворство, потому что где вы видели джедая, неспособного удержать равновесие? Все они — все, кто остался — точно туки, всегда ловко падают на все четыре лапы.

Два бластера «волшебным» образом меняют владельцев. Асока ловит брошенное ей оружие, даже не глядя, и тут же разворачивается, направляя его на третьего бандита, оторопело торчащего у них с Кэлом за спинами.
Его аура в Силе дрожит и искажается, пока он пытается решить, что же ему делать в этой ситуации. Определенно, расклад поменялся не в пользу его товарищей.
Хватает легкого движения бластерного ствола в сторону противоположного конца тоннеля, чтобы он принял самое правильное решение: развернуться и бежать прочь, что есть сил.

— Слимо! — ругается катар в спину бегущему, вместе с которым быстро улетучивается надежда снова покачнуть чаши весов в этом противостоянии.
Дурос продолжает молчать.
— Думаю, вам стоит последовать примеру вашего друга, — отмечает Асока, беспечно покачивая бластером из стороны в сторону.  Она почти-почти не сердится, просто немного раздражена.
Оба бандита сначала неуверенно косятся то на нее, то на Кэла, а потом начинаются медленно пятиться вверх по ступеням к выходу, будто опасаются, что их обманули и начнут стрелять в спину. Асока допускает такую мысль на долю секунды, но тут же с ужасом отбрасывает: не такому ее учили.

Когда бандиты срываются на бег и топот их ног начинает стихать где-то на улице над переходом, она вздыхает с облегчением.
— А вы ребята не промах, можете за себя постоять!
От хриплого голоса клона она снова вздрагивает. Почти забыла, что он все еще здесь, как молчаливый свидетель их маленькой стычки. Осознает, что продолжает крепко сжимать рукоять бластера, когда выражение лица у него меняется на встревоженное, а руки поднимаются вверх, демонстрируя, что он не вооружен.
— Эй, спокойно… у меня ничего нет.

Асока мелко моргает, медленно приходя к пониманию, к чему это сказано. Как он мог подумать, что теперь они собираются ограбить его?
— Я… я знаю, извините, — бормочет она, дрожащими пальцами засовывая трофейный бластер за пояс под пончо, и косится в сторону Кэла. Ему она тоже должна извинения. — Вот, — из одного из многочисленных кармашков комбинезона она добывает помятый кусочек флимси и стертый разметочный карандаш, поспешно корябает комм-частоту и протягивает клону вместе с парой кредитных чипов, — возьмите. Если вам нужна будет помощь, обратитесь сюда, там помогут.

Клон удивленно принимает деньги и записку, невнятно бормоча «спасибо». Асока чувствует прикосновение его теплых сухих пальцев, когда их руки соприкасаются, и неловко кивает. Если послушается ее совета, то, возможно, получит нечто похожее на ту жизнь, которую действительно заслужил. 
— Пойдем, — говорит она Кэлу, беря его под руку, как полагается доброй жене, и направляется в сторону ступеней. — Ты меня здорово напугал. Мне показалось, у тебя совсем нет никакого плана, — улыбается, шагая вверх, ближе к неоновому свету улиц Дайю. — Но в итоге мы, получается, даже в плюсе? — хлопает по пончо в том месте, где спрятала бластер. — Давно хотела обновить свой. Кажется, этот будет получше.

Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

Мысли, догадки, обрывки разговоров взрослых, которые достигали мальчишеских ушей, далеко не сразу выстроились в логическую цепочку. У Юаня ушли месяцы, а может быть даже годы, на то, чтобы связать всё воедино. Ведь даже замечать стал не сразу. Только в восемь, а то и девять лет, когда он вышел из самого нежного, детского возраста, то стал размышлять: а почему отец всегда печален? Должна же быть причина, отчего он всегда грустит. Даже когда радуется, и в золотых глазах мягко вспыхивает улыбка, на дне их всё равно покоится глубокая тоска. Словно всё его горячее, огромное, любящее сердце – покрыто трещинами, как старинная ваза. Та самая, которую Юань разбил несколько лет назад, увлекшись игрой с А-Хэ; они потом эту самую вазу, под трепетным и мягким руководством дяди Сичэня, собирали обратно, склеивая осколки. Она так и стоит в одном из залов библиотеки; целая, аккуратная… и покрытая сеткой трещин.

Отчего же и отцовское сердце ощущается таким же, как эта ваза?.. Юань уже достаточно взрослый (ему даже вот-вот дадут имя в быту!), чтобы понимать – это не просто так. Родитель некогда потерял очень близкого человека, и всё еще горюет по нему. Наверное, это случилось во время Аннигиляции Солнца – тогда шла большая война между кланами заклинателей, и множество людей лишились родных и друзей.

А «Расспрос»?.. Отец играет его каждый вечер, или ночь, без исключения. Ни одну не пропускает вот уже многие годы – Юань точно в этом убедился. Как минимум дядя вскользь подтвердил догадки племянника. По ком же можно горевать столько лет? Чью душу можно так упрямо искать каждую ночь, мягко касаясь кончиками пальцев струн гуциня?.. Это точно любовь. Та самая – единственная, неповторимая, о которой слагают стихи. Наверняка, возлюбленная отца была прекрасной, сильной и храброй заклинательницей, трагически погибшей на войне, и именно её чистую душу так отчаянно разыскивает тоскующее отцовское сердце. Чтобы просто поговорить в последний раз. Может, он так и не успел рассказать о своей любви и теперь полон сожалений?..

Юань тихо вздыхает, бесшумно пробегая по крышам домов. Главное избегать комнат старших, учителей или старейшин, ведь его цингун еще недостаточно хорош и неловкая, чуть неуверенная поступь неокрепшего мальчишеского тела будет всенепременно замечена. Босиком; поверх легких ночных штанов накинуто тонкое верхнее одеяние. Длинные волосы – распущены и путаются на ветру. Но лобная лента, конечно же, на своём месте. И обнаженным Юаню появиться не так боязно, как без этого простого и важного украшения.

Прежде мальчишка сохранял почтительное расстояние. Наблюдал издалека. В самом начале – тайком выбирался из постели, бесшумно подбирался к окну и смотрел, дожидаясь, когда мелькнет в лунном свете тень отца. Но с каждым разом Юань становился всё смелее, заходил всё дальше в своём стремлении составить компанию Ханьгуан-цзюню. Он казался таким одиноким, всеми покинутым и никем не понятым. В сердце Юаня что-то мучительно разрывалось, стоит только представить, как отец сидит там, на одном и том же месте, в ночной тишине и полутьме, наедине со своей болью и невыразимой тоской. Ему так хотелось быть рядом… просто быть рядом. Чтобы отцу не было так… одиноко. Он ведь совсем не один на самом деле. Юань всегда готов подставить ладони, чтобы наполнить их его болью. А когда вырастет – станет таким же сильным, как отец. Таким же смелым, преданным, любящим и заботливым. Нет, даже сильнее!.. Как же защищать его, если они будут равны по силе?! Нет-нет, обязательно нужно достигнуть еще больших высот! Тогда он, наконец-то, сможет позаботиться об отце как следует. Унять все его печали, собрать все невыплаканные когда-то слезы!

— А-Юань.

Мальчишка вздрагивает. В этот раз он подошел слишком близко и, кажется, увлекся своими мыслями. Где же ошибся?.. Шу-гун начал хвалить его цингун; даже старших учеников поучает: «Лань Юань ступает мягче, чем вы».

Мальчишка нерешительно переступает с ноги на ногу. Это его, наверное, и выдало? Он всё никак не мог определиться – остаться здесь или приблизиться еще немного, а потому, похоже, издавал слишком много шума?

Юань порывисто убирает руки за спину и виновато опускает глаза. Пойман с поличным. Сколько правил нарушил за раз?..

Покидать свои комнаты после отбоя без разрешения старших – запрещено. Ходить босиком – запрещено. Бегать без причины – запрещено.

Голова мальчика опускается всё ниже.

— Я… я перепишу завтра правила. Трижды, — Юань неловко шмыгает носом и осторожно выходит из своего укрытия. Стопы легко и бесшумно касаются чуть прохладной земли, утопая в зеленой траве, покрытой полуночной росой.

— Иди сюда.

Сердце Юаня обрадованно заходится.

Отец толком ничего не сказал; для иных людей эти слова и вовсе бы прозвучали прохладно, но Юань слышит отчетливое и мягкое позволение остаться рядом, по крайней мере ненадолго. Мальчишка едва сдерживается. Убирая руки за спину, он понятливо кивает и неторопливо шагает ближе. Не срываться же на озорной бег, не ребёнок давно!

Только тайком успевает чуть дернуть лобную ленту, чтобы она немного съехала: немного хитрит, надеясь, что отец заметит (а он точно заметит!) и поправит её.

Юань медленно, церемонно опускается рядом, положив под себя ноги. Его спина – идеально ровная. Руки – сложены на коленях. А голова – слегка наклонена; он ведь знает, что виноват. Лицо мальчишки полыхает от смущения. Если шу-гун узнает…

— Ханьгуан-цзюнь, простите. Лань Юань понимает, что нарушает дисциплину, — смиренно признается он, — но этот ученик… я… мне…

Мальчишка замолкает на несколько мгновений, а потом нерешительно поднимает виноватый взгляд.

— Ты всегда выглядишь так одиноко, когда играешь «Расспрос».

Он осознает: только что признался, что дисциплину нарушал уже не раз и даже не два, сбегая из своей комнаты после отбоя; и наблюдал за отцом тоже не раз и не два.

Лицо Юаня начинает гореть еще сильнее; в его голосе, помимо чувства вины, так же слышится мягкость и упрямство.

— Мне так грустно это видеть. Позволь побыть рядом? — немного помолчав, Юань отводит взгляд, почти шепотом добавляя: — Не хочу, чтобы ты чувствовал себя одиноко.