Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

Это место совсем не подходит для разговоров. Лучше всего в такой ситуации вернуться в резиденцию, попросить Дургу приготовить ароматный чай и поговорить об этих зверях в более спокойной обстановке.
Не в маленькой комнате, где всего лишь стол, а за стенами слышен рев толпы. Кричат они сейчас от ужаса или от восторга — Фейд-Рауте все равно. Зрители арены и гости на годовщине его правления получили то, что они еще не видели.
Наказание виновного, который вздумал не просто сорвать праздник, но попытаться убить сиридар-барона Гьеди Прайм.
Фейд-Раута разберется с этим позже. Этот предатель всего лишь исполнитель, и, к сожалению Харконнена, он уже ничего не расскажет. Жалеет ли об этом барон?
Разве что чуть-чуть. Придется напрячь мозги, да и что бы дал ему допрос с пытками? Вряд ли бы он даже начался — наверняка тот, кому сейчас нужна его смерть, позаботился о том, чтобы никто ничего не узнал.

Достаточно лишь отрезать язык или обеспечить капсулой с ядом.
Или что-то сделать с мозгами, как любят Бене Гессерит…

Фейд-Раута мрачно вздыхает, скрещивая руки на груди. Нужна ли этим ведьмам его смерть? Возможно, дорогая кузина с удовольствием бы завершила то, что не сделал его сын. Но, кажется, даже с леди Джессикой они нашли нечто похожее на хрупкое перемирие.
Слишком много вопросов и пока ни одного ответа.
Потом. Все это — потом.

Пока что Фейд-Раута слушает полковника, перемещая фокус своего внимания с будущего на настоящее. По его лицу ползет едва заметная хитрая улыбка.
— Похож на них? И чем именно, по-вашему? Впрочем… Давайте вернемся. Судя по тому, как стихают крики, представление на сегодня закончено, — Фейд-Раута понимает, что не ошибся, едва снова распахивает дверь.
Двое стражников заворачивают останки смутьяна в тонкую льняную ткань, перехватывая веревками в районе шеи, груди, на ногах… Ему совсем неинтересно, сколько плоти на нем осталось. Ткань довольно быстро из белой становится красной.
Тигры лежат неподалеку, сытые и довольные. Один из них, тот, что поменьше, вылизывает правую лапу. Другой, чуть более массивный, смотрит на первого…
Если включить воображение и представить, что у тигров есть разум — больший смотрит на меньшего с укором и немного снисходительно.

В памяти Фейд-Рауты всплывают уже, казалось бы, давно забытые картины. Он уже видел и такой довольный вид, и такой взгляд.
Барон неожиданно останавливается и громко смеется, прикрыв лицо ладонью. Фейд-Раута не верит во всякую религиозную и мистическую ерунду. Он равнодушен к этим темам, но как невольно не подумать в таком ключе, когда видишь это?

Точно такую же картину младший и теперь уже единственный Харконнен наблюдал на каждом общем семейном обеде, когда брат возвращался с Арракиса на Гьеди Прайм, чтобы провести вечер-другой в кругу семьи.

— Нет, полковник, — отсмеявшись, Фейд-Раута возвращает себе прежнее самообладание и делает шаг вперед, прямо к этим сытым и довольным хищникам. — Они похожи не на меня. Кажется, я только что выбрал им имена.
Он приближается осторожно, чтобы не спугнуть таких больших и смертоносных котов, чтобы не спровоцировать их. Пульт управления все еще у него в руках, и теперь барон может остановить их в критический момент, но хотелось бы оставить это на крайний случай.

Тигры уже полакомились мясом, они смотрят на него спокойно. Может даже с любопытством. Колона сказал, что они умеют иных животных, наверняка ведь запомнили, кто обеспечил их снедью. Фейд-Раута будет кормить их сам, пока эти звери не признают в нем хозяина. Они будут держаться подле барона, рвать за него глотки по первому же указанию и отпугивать от себя желающих снова покуситься на его жизнь.
Хотелось бы верить, что все те, кому в голову приходила такая мысль, присутствовали сегодня на арене. Хотелось бы знать, что им хватит своих скудных мозгов сообразить — то, что они увидели в конце представления, теперь может случиться и с ними.

Фейд-Раута всего в паре шагов от них. Сначала наклоняется, а затем и присаживается на корточки. Харконнен аккуратно протягивает руку, в любой момент готов ее отдернуть, а пальцы второй блуждают вокруг кнопки…
Все нормально. Тот, что побольше, нюхает его руку, а затем подставляет шею. Фейд-Раута улыбается краем рта и чешет тигра за ухом.
— Хороший мальчик, Владимир. Помни, кому ты теперь принадлежишь. И ты тоже, Глоссу, — он коротко смотрит и на второго, который закончил с лапой и лениво прилег на песок арены.
Пять минут погодя барон оставляет тигров в покое и поднимается на ноги, оборачиваясь к своему гостю.
— Думаю, полковник, сейчас будет уместно вернуться в резиденцию. Пока остальные празднуют в городе, я бы хотел обстановку гораздо спокойнее. Они напьются и без нас. Что скажете?

Калейдоскопы танцующих самоцветов в глазах золотого дитя спектром рассеиваются по всей деревни, сквозь текущую, бурлящую и отравленную кровь забираются в сетчатки пораженных смертных, сливаются воедино. Взмах век густых ресниц, как на кинопроекторе кадры фиолетовых оттенков вперемешку с женским силуэтом сменяются перед глазами демона. Он ее видит. В глазах своих последователей.

Белые горести, черные радости
Оно во мне плачет
Пепел запел, пепел запел
Что это значит?

Доума до сих пор не верит, что это хрупкое и крохотное тело способно отсекать шею демоническим творениям первородного. Ему хочется воспроизвести воображаемую сцену в жертве собственного лика, более испытать восхищение, но вместо, после каждой попытки представить, из уст срывается лишь тихий смешок, криво поджатые губы скрывая то за ладонями, то за веером.
Зато киноленту жертвоприношения юной бабочки Луна вообразила достаточное количество раз, чтобы в моменте утреннего ритуала вместо представленной дочери хозяйки гостевого дома бесконтрольно увидеть Кочо. Лик его содрогается в удивлении, откровенном и напряженном, пока за ширмой слышится молитвенный шепот в ожидании выхода пророка на свет последователям.

Восседая в позе лотоса его ладони обхватывают крепко лицо, мертвое и уснувшее нежностью сокрытых бутонов цветов ночного поля, когда тело женское по плечи уже покоилось в теле демона. Тихо и неторопливо, подобно болотной трясине, плоть Доумы обтекаемо обхватывало жертву, буквально нутром поглощая, не оставляя ни малейшего кровопролития и следов убийства.
Кончики острых когтей жалят еще теплые и залитые молодостью щеки, подушечками пальцев демон вырисовывает линии от бровей вдоль скул до обкусанных да припухлых губ в синеве блеклой. Мозг пытается обхитрить реальность: нарисовать губы утонченными, ресницы век густыми, очертания лица острыми и одновременно кукольными. В спине сгорбившись Доума склоняется ближе к лицу, созерцая глазами обманутыми собой же хаотично сложенную мозаику из женских лиц, чьи выступающие части насильно были соединены с неподходящими друг другу элементами, превратив картину в откровенное уродство.
Губ мертвых коснувшись мимолетно пророк с оскалом демоническим вгрызается в лицо, как мандариновую кожуру, оттягивает слой за слоем кожу и пачкает лицо в теплой крови, незримым контролем избавляя взор от увиденной перед глазами мозаики. Благовония вперемешку с плесенью заглушают запах крови, лишь оставляют еле слышимый шлейф железа, который легко спутать с запахом еще влажной после проливных дождей земли.

Голос женский, словно раскат грома, обращает взор всех присутствующих в молитвенной утре. И снова, в ослепленной бдительности, явление Кочо заставляет плечи Доумы содрогнуться, и силуэт головы за ширмой развернуть в сторону главного входа. Ладонью прижимается затылок мертвого тела к груди, что мимолетно скрывается, ни одного упоминания о Масако не оставив в этом мире. Минут десяток ранее, если бы бабочка влетела в зал раньше, она бы застала чудовищную картину ритуала.

— Шинобу-сан? Вы явились без приглашения, как неожиданно, — растерянность в голосе звучит, робостью видимой Луна остается за ширмой, не выходя на публику, — Столь неотложное и важное для моего вмешательства? Я...в Тсую сегодня молитвенный день, мое присутствие пред алтарем до заката важно для жителей.

Последователи лишь оглядывают Кочо недовольным взглядом, ничего не говоря, и возвращаются к шипящей мольбе. Пророк же замолкает в минутных размышлениях, и таки выходит за пределы ширмы, оставаясь на расстоянии от падающего солнечного света на татами, где предстал лекарь. В белоснежных одеяниях, красно-золотой окантовке с узорами цветущих водяных цветов. Перед Шинобу он выглядел как божество, спустившееся по воле на землю, чтобы выслушать мольбу о помощи.

— Я так понял, что явление ваше одинокое и самовольное, — в улыбке неловкой со склонившейся головой говорит демон виноватым голосом, и после рукой указывает на соседнюю седзи, что ведет к одному из коридоров главного дома, — Прошу. Если это срочно, то дождитесь меня в комнате, где открываются водные сады. Я ценю ваше желание, но не могу разочаровать жителей. Ваше ожидание продлится меньше получаса, там у меня будет перерыв перед ритуалами, и мы сможем все обсудить, что тяготит сейчас вашу душу.

Куда Доума приглашает Шинобу нет лишних ушей и глаз. Его покои, где он ночами любуется ночной водной гладью и цветами деревни через террасу, пытаясь сыскать желаемое для первородного демона. Где, если прольется кровь, о случившемся не узнает никто, только цветы и убийца запомнят существовавшую до личность. Желанный план пошел совершенно по другому пути – это лишь будоражило азарт и демонический голод до мандража.

Это утро началось так же, как множество других — с предчувствия рассвета, побуждающего открыть глаза в еще туманящийся по углам маленькой комнаты полумрак, придавленный посветлевшим небом. Вдохнуть пахнущий туманом воздух, потянуться — и легким рывком сесть на кровати в предвкушении нового дня. Умыть лицо холодной водой, заготовленной с вечера, освежить тело и поменять одежду на дневную, переплести волосы и заколоть косу на голове... Всё прежде чем опуститься коленями на тонкую подушку у небольшого святилища, возведенного в узком алькове стены. Карающий молот, поддерживающий весы правосудия. Сплетя пальцы на цепочке амулета, отражавшего тот же символ синей эмалью по серебру, Элат c медленным выдохом закрыл глаза, обращаясь мыслями к своей вере. На губах аколита играла мягкая умиротворенная улыбка, а свет из узкой прорези вверху стены ронял бледную дымчатую серость на его макушку, подсвечивая взъерошенные волоски над косой, словно по-отечески приласкав ладонью.

Солнце поднимется выше крыш ещё не скоро, и встретить его лучи на самом рассвете можно только на крыше храма. Но подниматься туда сегодня и присоединяться к общей молитве Элат не стал. Всё равно дождливые тучи, до сих пор не разошедшиеся с неба, не пропустят на улицы Врат Балдура золотые лучи. Хорошо если к полудню прояснится — но утром на чистое небо в это время года не стоит и надеяться. Тем более что этим утром Элата ждали другие дела. Важнее вежливости и общения с братьями и сестрами. И в предвкушении их завершения у него разве что пятки не чесались от нетерпения, с трудом оставляемого позади в молитве — недолгой, но полной проникновенной надежды, сквозь которую свет начинающегося дня проникал в самое сердце. Документы, с которыми он вчерашним поздним вечером добрался до своей кельи из Верхнего города, лежали на тумбочке у кровати в надёжно застёгнутом кожаном чехле.

• • •

Дом на углу с другой стороны от храма встречает спешащего юношу странной тишиной. Странной даже для такого тихого уголка Хипсайда, в котором авторитет храма Тира удерживает Гильдию от шалостей, а людей попроще нравами — от споров и беспорядков. И не то чтобы по утрам здесь бывало как-то особенно оживлённо и шумно — не было такого свойства у размеренной жизни людей, большинство из которых работало на нужды храма и его верующих. Но сейчас... было в этой тишине что-то глухое, вязкое, недоброе. Что-то, отчего стоящий в одном ряду с другими дом словно выпадал из привычного единообразия. Что-то, что заставило всё его нутро напрячься и кисло свернуться не до конца осознанным ожиданием беды. Элат выдохнул ртом, отчетливее чувствуя своё сердце, поднявшееся биться к самой ямочке меж ключиц. Да что ж такое-то? Мерещится с утра неясное, словно забытые с другими снами ночные кошмары всё ещё цеплялись за душу и незаметно скребли по ней коготками. На секунду крепче стиснув кулак и сглотнув, парень громко и отрывисто постучал в дверь.

— Дамира? Нелли? — позвал он, поглядывая на свет, мерцающий за тонкими щелками ставень. Ничего. Тишина. Только туман у ступеней стелется и густеет в переулках, скрадывая звуки просыпающегося города.

Элат постучал ещё раз, перемявшись с ноги на ногу. Что-то не так. Что-то не как всегда. Но почему? И что он мог с этим сделать? Юноша опустил взгляд на ручку двери. Войти без приглашения? Он, конечно, знал, что среди простого люда это считалось нормальным, привычным делом, никому и волоска на брови бы не дернувшим — заходить к соседям как к себе домой; все, кто жил на этих улочках рядом, знали всех остальных. Но он-то был воспитан иначе, и поэтому...

Нахмурившись и сжав губы, Элат решительно взялся за ручку, повернул её — оказалось уже не заперто, — и толкнул дверь. Если что-то действительно случилось, он не должен медлить — а если не случилось ничего, то он просто...
...

Отсветы зажжённых по утреннему полумраку маленьких масляных ламп оживляли красный оттенок на разлитой по полу чёрной от густоты крови. Запах ударил в нос, словно мокрой тряпкой с размаху, облепив лицо: тяжелый, мясницкий, железисто-сырой. Тошнота давящим отвращением взмывает по горлу, и Элат зажимает ладонью рот, ошарашенно распахнутыми глазами уставившись на разложенные посередине комнаты тела. Что их там три, парень соображает не сразу. Собрать мыслями воедино лежащее на чашах весов разделанное маленькое тельце в обрывках простенького младенческого платья удаётся хорошо если к пятому удару сердца, спазмами усилившего биение почти до боли. Отрезанная пухлощёкая головка в основании символа равновесия.

Дыхание пережимает ужасом древнее самой смерти, застилая глаза судорожной темнотой, и колени обессилено подогнувшихся ног стукаются об пол. Выронив сверток документов в кожаной тубе, Элат ловит себя одной рукой, опираясь на пол и тяжело дыша. Извращённая сцена бьёт по глазам, и он не знает, куда смотреть, не знает, чем дышать, когда повсюду запах пролитой крови, забивающий горло, и воздух ощущается греховным, опороченным, чужим; его претит вбирать в себя, но без него никак, и это ощущается горькой уступкой-поражением. Только сейчас он замечает девочку, сидящую на краю ритуального круга. Кто она? Погодите...

— Нелли? — хрипло спрашивает Элат, побледневший на вид даже вопреки от рождения смуглой коже. — Что с...

"Что случилось", хочет он спросить, но прикусывает язык сам. Не так. Неправильно. Она не должна — не сейчас... Не над телом матери, брата и... кто тогда третий ребенок? Одного роста с Нелли, одетая похоже, как она сама... лицом вниз, голова залита кровью, слипшиеся волосы почернели. В крови и одежда, и всё вокруг, и... Его опять едва не стошнило; с глухим противящимся звуком Элат прижал костяшки к губам — и снова злым рывком выдернул себя из болота опустошающего осознания, резко отталкиваясь коленом от пола. Сделать несколько шагов к Нелли, прикоснуться к ней, обнять и отвернуть от чудовищного зрелища. Кто мог сотворить такое?! Зачем?!..

— Пойдём, — юноша старается заставить свой голос звучать твёрже. Надёжнее. Сейчас ему не до того, чтобы переживать свой собственный шок, свой собственный страх. — Пойдём отсюда, я отведу тебя в храм...

Если она сможет идти. Не важно, если не сможет — он легко донесёт ее на руках.

Элат сгребает Нелли рукой, прижимая к себе в попытке защитить — от паники, от горя, от ужасающего вида, — но в дыхание удушающим смрадом крови по самому низу лёгких вплетается горькое знание: она никогда, никогда не забудет ни единой детали этой до трясучки тошнотворной, вымораживающей нутро сцены. Невозможно забыть то, что доводит до грани надлома — и сталкивает за неё, в липко-багровые объятья трупа матери, в уничтоженную, рассечённую невинность тела младенца, брата, с которым обошлись как с куском мяса, в чудовищную гибель — кого, подруги?... И в собственное выживание. Кровь повсюду — пристаёт к рукам, к лицу, к языку, залепляет нос и обволакивает собой всё без нужды в прикосновении — одним только присутствием, всеобъемлюще наполняющим комнату. Элат усилием воли заставляет себя сфокусироваться на Нелли, тянет ее вверх, заставляет подняться на ноги — и идти прочь, прочь отсюда, в кажущуюся безопасность туманного раннего утра, спокойного, не перемазанного в крови. Девочка — она младше его насколько, год, два? с момента посвящения в аколиты Тира Элат со всеми другими детьми ощущает себя старше, — едва держится на ногах, как оглушённая, совершенно беспомощная в его руках, скользит ногами по крови, и та мазью бурых следов тянется за ними до порога, за пределы убийственного зрелища.

Но им обоим сейчас не до запятнанных досок. Шаг, шаг, ещё один шаг. Дверь остаётся открытой, безразлично забытой нараспашку. Утро на просыпающихся улицах — не время для воров, да и вряд ли случайный вор рискнёт обыскивать залитую кровью комнату со сценой извращённого убийства. Инсталляцией буквально, приходит в голову Элата случайная догадка. Но почему так?..

Можно ли смыть с досок такое количество крови? Можно ли жить в доме, запятнанном подобной трагедией?..

Шаг за шагом, Элат ведёт бледную от шока девочку на спасительный свет огней храма. Туда, где спокойствие и безопасность окутают мягкой пеленой кровоточащие шрамы пережитого, объятья заботы и внимания приглушат страдания души, а исцеляющие руки разделят с ней ношу воспоминаний.

Для него эти огни были маяком надежды. Нелли же едва ли смотрит, куда они идут, дрожит и прерывисто вдыхает, потрясённая, замутнённая и совершенно не в себе. Но всё в порядке, ей и не нужно видеть... или нужно?..

— Смотри, мы почти на месте, — Элат старается придать голосу ободряющий тон, отвлечь навсегда пострадавшую от навязчивой жути видений, выжженных трагедией изнутри её век. Но даже его голос подрагивает и срывается с нервно-слабеющим, заикающимся смешком. — Ты в порядке. Всё будет в порядке, я обещаю. Я буду рядом, пока всё не наладится.

Он твердит об этом негромко, с пылкостью, за которой слышится укоризненная обида на случившееся. Для неё Лар-Амир говорит или для себя, толком и не понять, но взгляда от света от не отводит, хоть тот и ранит яркостью глаза. В туманной утренней тишине тают все звуки, кроме их шагов. Кто бы ни расправился с семьей, он наверняка уже далеко отсюда — и не осмелится вернуться. Не осмелится. Все будут настороже. Никто не забудет ещё долго. И за той, кого уберегла судьба, найдётся, кому присмотреть.

Всё будет хорошо.
Элат очень хотел в это верить.

Но не мог.

Кое-что было не так. Не так, очень не так, неправильно. Словно от сцены убийства откололся осколок и застрял между ним и Нелли, и ощущение от него обжигает холодом, заставляя дыхание провалиться вслед за сердцем, столкнутым вниз неумолимо подползающим осознанием. Тем, которое очень не хочется впускать, но и прогнать уже не получится.

Шаг за шагом, что-то продолжало тыкать его в бедро и впиваться с него с твердостью камня... или металла. Оружие на её поясе. Кинжал, скорее всего; слишком тонкий для короткого меча.

Нелли никогда не держала в руках ничего острее кухонного ножа. У неё не было оружия. Она не знала бы, что с ним делать.

На несколько секунд Элат практически забыл, как дышать; напряжение свернуло ему внутренности в тугой ком, из-за чего ноги охватила вязкая, полубесчувственная неловкость. И всё же с шага он не сбился, смог себя заставить, крепче прижимая девочку к себе и сглатывая: рот его неожиданно превратился в потрескавшееся от засухи поле. Мысли кидались из угла в угол, звенели в голове. Что делать? Что ему с этим делать?..

Не вооруженному ничем кроме простенького перочинного ножа в кармашке на ремне, без единого свидетеля в этом тумане, ему, если поступать разумно, стоит дождаться момента, когда за порогом храма их окружат клерики и служители, прежде чем поставить вопрос ребром...
Но Нелли первой ступает поперек потока событий — останавливается у самой двери, заставляя его вздрогнуть от неожиданности и быстро бросить на неё взгляд.

— Мне страшно, — шепчет она, и её голос дрожит. — Я не хочу туда идти. Что если я зайду и опять увижу кровь? — девочка всхлипывает. — Моя мама, мой братик, моя подруга... Я не выдержу потерять кого-то ещё. И я не чувствую безопасности. Даже здесь.

Слёзы в глазах, поникшие под тяжестью пережитой трагедии плечи, и ничего в её облике не наводит на подозрения. Элат отчаянно хочет ошибаться, но знает, что ему не почудилось. Это пугает, давит тисками волнения до боли и... злит его? Кто эта девчонка? Как? Почему?..

У Нелли ведь не было никаких длинноволосых подруг того же возраста и сложения среди соседских детей. Он, по крайней мере, не знал ни одной — а знал он их всех хорошо.

— Кровь? Откуда в храме взяться крови? — настороженно-недоверчивый голос Элата ему самому кажется чужим в своих ушах, доносящимся издалека, из-за пределов мыслей, из-за нарастающей готовности действовать. Он должен. Обязан. Он извинится после, если понадобится. Ему придётся рискнуть её доверием, рискнуть ранить её ещё глубже, но... это если Нелли вообще здесь. С ним. Перед ним.

— Не глупи, — он даже слегка, по-родительски заботливо и снисходительно улыбается. — Пойдём, нам нужно...

Ладонью Элат снова касается спины девочки — и в следующий же момент хватает и выворачивает её руку; отбирая кинжал, с силой впечатывает в дверь. Это и правда кинжал — необычный, мастерски выкованный и тончайше-острый, — но его красота не играет роли теперь, когда он прижат опасной гранью к горлу "Нелли", почти что царапая кожу; одно неверное движение — и полоснёт, проливая кровь. Элат сглатывает с ощутимым напряжением, глядя прямо ей в глаза. Боль сожаления сжимает ранящими когтями его сердце куда сильнее, чем он сам держит девчонку — даже при том, что он её не щадит. Он оскорблён, предельно насторожён, и шипы обвинения опасно нацелены в синих вопреки седой бесцветности тумана глазах.

— Кто ты такая? Почему пришла с оружием? — юноша выдыхает сквозь резко сузившиеся ноздри, напрягая челюсть и крепко сжимая губы. Злость одолевает его всё сильнее и сильнее с каждым мгновением, с каждым словом. Сможет ли он вовремя остановиться?..
Придётся ли ему вообще останавливаться?..

С каждым вдохом в горле оседает липкая влага, заставляя Леви морщиться. Ещё пару часов назад день был ясный, тёплый, относительно безветренный. Он уже привык к жизни на поверхности, о которой они с Фарланом и Изабель мечтали.
Точнее, мечтали эти двое. Каждый вечер, когда они собирались в своём относительно приличном жилище, они оживлённо разговаривали. Делились услышанным о жизни в столице — много ведь пиздаболов в кабаках Подземного города, особенно после двух стаканов какой-нибудь кислой бурды.
Трудно отделить правду от вранья, всё ведь хочется увидеть своими глазами.

Леви тоже мечтал. Отвлечённо, молча, отмечая про себя: будет шанс — обязательно им воспользуется. Никто из них не мог представить, как это в итоге выйдет на самом деле.
По крайней мере, они увидели небо, стаи птиц и кроны деревьев. Дышали свежим воздухом, а не спёртой вонью. Леви хочется верить, что его друзья перед смертью были хотя бы чуть-чуть счастливы, несмотря на груз тяжёлого задания.

Его вторая экспедиция и примерно полгода жизни на поверхности. Друзей давно уже нет рядом, вместо них осталась пустота. Леви упрямо пытается её заполнить чем угодно — да хоть болтовню этой поехавшей в очках слушать. Удивительно, он уже и к ней привыкнуть умудрился.
Редко он сидит без дела — прибирается в казармах, не забывая выговаривать всем остальным, что у них-то как раз с чистотой проблемы. Пыли в них просто дохера. Грязи, прилипшей к сапогам, тоже.

Часто Леви суёт швабры в руки особенно раздражающим придуркам, и никто не пытается возразить. Видимо, такой у него взгляд, да и помнят они, сколько за прошлую экспедицию титанов Леви положил в одиночку — и на нём не осталось ни единой царапины.
До сих пор далеко не все одобрили решение Эрвина — взять в Разведкорпус бандитов из «подземной помойки», но спорить с ним не будут. Придётся жить с этим. Их проблемы.

Леви читает книги и пьёт чай, иногда беседует с Эрвином. Он не цепляется за прошлое и не хранит обиды, словно ранимая богатая истеричка, которой отказал в танце слишком придирчивый мужик. С Миком они тоже нашли общий контакт, и как будто бы насрать, что этот ушлый тип макал его на улицах его малой родины мордой в лужу. Теперь-то это не имеет значения.
У Леви есть цель, есть свои задачи и возможность жить здесь.

Спустя месяцы свежий воздух уже не кажется пьянящим или необычным. Он становится такой же частью обыденности, как раньше — тёмный камень со сталактитами над головой. Смех разведчиков у костра — как матерная ругань под окнами в три часа ночи и звуки ударов, потому что кто-то опять довыебывался.
Всё же разницу он замечает. Воздух слишком влажный, яркий солнечный свет уже не заливает равнину, а зелёные кроны деревьев вдали прикрыты серой дымкой тумана. Месяца три назад Леви нашёл бы это зрелище необычным, даже красивым.

Сейчас, когда он сжимает поводья коня ладонями, а его бока — ногами, всё перед глазами вместе с ощущениями вызывает досаду и дурное предчувствие. Паршивая погода для Разведкорпуса на обратном пути после экспедиции.
Голос Эрвина вырывает его из мрачных мыслей, и Леви уже поворачивает голову, готовится его выслушать, но Закариас перебивает Смита. Ещё до уточнения направления Леви слышит ритмичный грохот шагов титана.

Он выпрямляется в седле и слегка опускает поводья. Конь под ним ускоряется в унисон со всем строем, грохот колёс телеги по камням усиливается. Хлопок троса Мика, но Леви не дёргается — не самое удачное положение, а этот точно должен справиться.
Ещё два таких же грохота, перебивающих друг друга, ближе к нему. Их Леви тоже услышал раньше, чем услышал Эрвина.
Нет нужды отвечать на отклик — за секунду до него Леви дергает поводье справа, сворачивая в сторону от колонны. Ему удобнее всего, быстрее всего. Пока кто-то ещё сподобится хотя бы посмотреть на титанов, Леви уже перережет им хребты, нужно только приблизиться, разобраться и вернуться назад.

Эти твари оказываются медленнее, чем тот, что вышел слева. Приходится отдалиться на значительное расстояние, чтобы перехватить их по пути к телеге и выпрыгнуть из седла, цепляясь тросами за их огромные туши. Досадно потерянные десять секунд, но бывало и хуже.
Леви отпускает поводья, давит кнопку на рукояти, а затем и вторую — бок, плечо, перецепиться на второе и взмахнуть клинком. Неприятный звук разрываемой плоти, запах крови, но Леви успевает перепрыгнуть на вторую тварь, пока первая грузно падает замертво. Это ещё быстрее.

Удар об землю неприятно отдаётся в ступнях, и Леви морщится, ищет взглядом коня, подзывает его тихим свистом. Дожидается, когда тот вернётся к нему, и взлетает в седло, хватая поводья. Лезвия возвращаются в чехлы, вытрет позже. Они новые и ещё не успели затупиться — вторая по счёту пара. Первую он израсходовал по пути к новой стоянке.

Нагнав колонну, он понимает сразу — в его отсутствие ситуация обострилась. Разведчики уже не едут строем, бросаются врассыпную, стараясь увернуться от еще одного, огромного аномального титана. Тот бежит слишком быстро, куда быстрее, чем те двое, которых только что прикончил Леви. Бежит уверенно, видит цель и не видит, блять, препятствий. Прямым курсом на телегу с остатками снабжения, прямо в сторону Смита, конь которого вдруг встал на дыбы и…

— Пиздец, — цедит сквозь зубы, подстёгивает коня. Инстинкты сработали раньше, чем разум. Словно кто-то вокруг замедлил весь мир, кроме самого Леви и этого ебучего девианта, прямую угрозу этому белобрысому, чья жизнь сейчас в опасности. Леви спешит к нему, спешит изо всех своих возможных сил. Собственный конь кажется ему черепахой, которую он видел на картинках с пояснением, что она медленно передвигается. Эрвина нужно увести с пути этого девианта, пока тот его не сожрал — похуй на эту злоебучую телегу.
Леви не думает, Леви действует и считает сейчас это правильным.

Когда Давид касается ее подбородка, Одри замирает.

От его нежности сердце пропускает удар — сбивается с привычного ритма, частит. Нежность, особенно в такие моменты, обезоруживает. Девушка послушно поднимает взгляд, смаргивая подступающие слезы и внимательного его слушает, закусывая губу.

— Добро пожаловать в жизнь любого демона, ma belle.

Одри кривит губы в едва уловимой усмешке. Она хочет спросить, как жить такую жизнь, но вопрос застревает в горле. Сможет ли Давид ответить на него? Он, сын нынешнего правителя Ада, родился с этой силой. Она его по праву. Он не знал другой жизни и, наверное, не сможет понять Одри сейчас в полной мере.

И нет, это не обесценивание его опыта — просто он другой. То, что у Давида не было другой дороги, не делает его непрошибаемым и непонимающим. Просто это две разные полярности: как, допустим, упрекать богатого в том, что он не поймет чаяний бедняка.

Тонкие пальцы касаются глади воды. Одри ладонью зачерпывает мыльную воду и пропускает струйки сквозь пальцы, задумавшись. Давид прав в том, что нельзя давать Шепфамалуму понять, что он одержал эту маленькую победу и сломал ее — вытянул милосердие, любовь к живым, сострадание. Но здесь же на чашу весов ложится собственное благополучие девушки: за каждый просчет, эмоцию она будет платить собственной болью.

Так играет ли игра свеч?

— Постой, я понимаю, о чем ты говоришь, — она медленно прерывает демона, опуская влажную ладонь на его грудь, — но тут есть и обратная сторона медали. Я тебе, кажется, ни разу не рассказывала, как он… — пауза, попытка подобрать слова, — …обращается.

Прежде чем продолжать разговор, она должна рассказать Давиду о происходящем в тронном зале. Обычно Одри не выносит сор из избы, не пытается добиться со стороны астрейцев лишнего сострадания. На самом деле, думает она, это лишь посеет зерно раздора. Но сейчас это вынужденная мера — в первую очередь для того, чтобы Давид понимал полную картину, мог взвесить все плюсы и минусы. Понял, что дальнейшие изменения могут стать вынужденными.

— Шепфамалум бывает сильно недоволен, если… — к горлу медленно подступает ком. Одри ощущает, как от собственного страха сердце начинает частить, — …если я не оправдываю его ожиданий.

Последние слова звучат тише.

— А ожидания эти… касаются всего. Как будто даже моей природы, понимаешь? Если я думаю не так, испытываю эмоции. Он пытается контролировать не только мои действия, но и мысли.

Слова оседают на языке горечью.
Даже за этот разговор, понимает Одри, ей достанется, как бы она не пыталась потом стереть его из памяти, спрятать как можно глубже.
Но эта игра стоит свеч.

Одри сглатывает и, кажется, только теперь до конца осознает, насколько сильно она хотела рассказать Давиду все изначально. Однако теперь перед ней будет другая задача — не пустить своего демона к их новому Богу. Тонкие пальцы невольно сильнее прижимаются к его груди, будто это движение способно удержать его.

— Он не кричит, — продолжает Одри после короткой паузы. — Все происходит иначе. И после таких встреч мне кажется, что…, — ей хочется сказать «лучше бы я умерла», но она осекается. Нет, тогда бы она не была рядом с Давидом, — …это становится на уровне пыток Уфира.

Ей не хочется выдавать всю информацию сразу: как он буквально выворачивает Одри наизнанку, копается в ее голове, словно четки перебирает все ее воспоминания. Зная буйный нрав Давида, она более чем уверена, что у таких слов будут последствия, неприятные для обоих.

Одри замолкает, позволяя последним словам осесть между ними. Ей и самой трудно до конца выдержать то, что уже сказано вслух. Слишком многое в этом признании звучит как слабость, как нечто постыдное, хотя разумом она понимает: дело совсем не в ней. Не в ее неспособности держать удар. Не в «изъяне» характера. Просто есть боль, которая не делает человека сильнее — только методично учит его бояться следующего раза.

Тонкие пальцы все еще лежат на груди Давида, и под ладонью она чувствует его сердце. Живое, сильное, ровное — пока еще ровное.

— Он делает это так, что мне потом трудно даже назвать случившееся насилием, — произносит Одри тише, глядя не на Давида, а куда-то в воду. — Понимаешь? Все выглядит почти… спокойно. Будто ничего особенного не происходит — это просто разговор, и наказание как напоминание о том, кому я теперь принадлежу.

— А принадлежу я совсем не себе, — мысленно продолжает она.

— И это подводит к тому, что мне все-таки как будто нужно меняться. Принять тьму внутри себя, отказаться от старой человеческой природы. И здесь уже вопрос не в том, хочу ли я сопротивляться, а сколько меня настоящей после таких попыток останется. И останется ли.

За время их разговора вода в ванной успела остыть. Кожа девушки медленно покрывается мурашками, но жар, исходящий от Давида, потихоньку согревает. Она едва заметно приближается к нему, опуская голову на крепкое плечо любимого демона. Пальцы от груди скользят выше — к кудряшкам. Путаются в них, накручивают мягкие пряди на палец.

— Я не рассказываю тебе это для того, чтобы ты пошел и попытался что-то исправить силой, — говорит она уже мягче, но в голосе проступает явная твердость. — И не для того, чтобы ты меня жалел. Я не сдаюсь, но именно здесь героизм и саморазрушение стоят слишком близко друг к другу. И я очень боюсь момента, когда начну приспосабливаться, получать удовольствие от своей силы и чужая боль станет нормой. Психика умеет адаптироваться почти ко всему.

Последние слова звучат сухо — так, будто она зачитывает университетский учебник по психиатрии. И в этом, однако же, часть ее работы.
— Если человек не может избежать боли, он начинает искать в ней смысл. — говорит она медленно. — И я не хочу однажды обнаружить, что тоже начала это делать. Что убедила себя: так и должно быть, ведь это цена дарованной силы, новой жизни — моей и ваших, — шепчет Одри.

Пауза дается с трудом. Слезы снова душат. Одри смахивает их, не позволяя себе сорваться — не хочет поддаться слабости, показаться Давиду уязвленной. Она итак ходит по тонкому льду.

— И да, — добавляет она почти шепотом, — я понимаю, что это может звучать расчетливо, будто я заранее моделирую ситуацию и просчитываю риски, но это часть моей работы: видеть процесс и все подводные камни.

Пальцы, путающиеся в волосах демона, едва ощутимо дрожат, но руку она не убирает и надеется, что сам Давид не поймет этого.

— Пообещай мне одну вещь, — тихо произносит она в завершение. — Если после всего, что я рассказала, тебе захочется пойти к нему — не делай этого.

Это место совсем не подходит для разговоров. Лучше всего в такой ситуации вернуться в резиденцию, попросить Дургу приготовить ароматный чай и поговорить об этих зверях в более спокойной обстановке.
Не в маленькой комнате, где всего лишь стол, а за стенами слышен рев толпы. Кричат они сейчас от ужаса или от восторга — Фейд-Рауте все равно. Зрители арены и гости на годовщине его правления получили то, что они еще не видели.
Наказание виновного, который вздумал не просто сорвать праздник, но попытаться убить сиридар-барона Гьеди Прайм.
Фейд-Раута разберется с этим позже. Этот предатель всего лишь исполнитель, и, к сожалению Харконнена, он уже ничего не расскажет. Жалеет ли об этом барон?
Разве что чуть-чуть. Придется напрячь мозги, да и что бы дал ему допрос с пытками? Вряд ли бы он даже начался — наверняка тот, кому сейчас нужна его смерть, позаботился о том, чтобы никто ничего не узнал.

Достаточно лишь отрезать язык или обеспечить капсулой с ядом.
Или что-то сделать с мозгами, как любят Бене Гессерит…

Фейд-Раута мрачно вздыхает, скрещивая руки на груди. Нужна ли этим ведьмам его смерть? Возможно, дорогая кузина с удовольствием бы завершила то, что не сделал его сын. Но, кажется, даже с леди Джессикой они нашли нечто похожее на хрупкое перемирие.
Слишком много вопросов и пока ни одного ответа.
Потом. Все это — потом.

Пока что Фейд-Раута слушает полковника, перемещая фокус своего внимания с будущего на настоящее. По его лицу ползет едва заметная хитрая улыбка.
— Похож на них? И чем именно, по-вашему? Впрочем… Давайте вернемся. Судя по тому, как стихают крики, представление на сегодня закончено, — Фейд-Раута понимает, что не ошибся, едва снова распахивает дверь.
Двое стражников заворачивают останки смутьяна в тонкую льняную ткань, перехватывая веревками в районе шеи, груди, на ногах… Ему совсем неинтересно, сколько плоти на нем осталось. Ткань довольно быстро из белой становится красной.
Тигры лежат неподалеку, сытые и довольные. Один из них, тот, что поменьше, вылизывает правую лапу. Другой, чуть более массивный, смотрит на первого…
Если включить воображение и представить, что у тигров есть разум — больший смотрит на меньшего с укором и немного снисходительно.

В памяти Фейд-Рауты всплывают уже, казалось бы, давно забытые картины. Он уже видел и такой довольный вид, и такой взгляд.
Барон неожиданно останавливается и громко смеется, прикрыв лицо ладонью. Фейд-Раута не верит во всякую религиозную и мистическую ерунду. Он равнодушен к этим темам, но как невольно не подумать в таком ключе, когда видишь это?

Точно такую же картину младший и теперь уже единственный Харконнен наблюдал на каждом общем семейном обеде, когда брат возвращался с Арракиса на Гьеди Прайм, чтобы провести вечер-другой в кругу семьи.

— Нет, полковник, — отсмеявшись, Фейд-Раута возвращает себе прежнее самообладание и делает шаг вперед, прямо к этим сытым и довольным хищникам. — Они похожи не на меня. Кажется, я только что выбрал им имена.
Он приближается осторожно, чтобы не спугнуть таких больших и смертоносных котов, чтобы не спровоцировать их. Пульт управления все еще у него в руках, и теперь барон может остановить их в критический момент, но хотелось бы оставить это на крайний случай.

Тигры уже полакомились мясом, они смотрят на него спокойно. Может даже с любопытством. Колона сказал, что они умеют иных животных, наверняка ведь запомнили, кто обеспечил их снедью. Фейд-Раута будет кормить их сам, пока эти звери не признают в нем хозяина. Они будут держаться подле барона, рвать за него глотки по первому же указанию и отпугивать от себя желающих снова покуситься на его жизнь.
Хотелось бы верить, что все те, кому в голову приходила такая мысль, присутствовали сегодня на арене. Хотелось бы знать, что им хватит своих скудных мозгов сообразить — то, что они увидели в конце представления, теперь может случиться и с ними.

Фейд-Раута всего в паре шагов от них. Сначала наклоняется, а затем и присаживается на корточки. Харконнен аккуратно протягивает руку, в любой момент готов ее отдернуть, а пальцы второй блуждают вокруг кнопки…
Все нормально. Тот, что побольше, нюхает его руку, а затем подставляет шею. Фейд-Раута улыбается краем рта и чешет тигра за ухом.
— Хороший мальчик, Владимир. Помни, кому ты теперь принадлежишь. И ты тоже, Глоссу, — он коротко смотрит и на второго, который закончил с лапой и лениво прилег на песок арены.
Пять минут погодя барон оставляет тигров в покое и поднимается на ноги, оборачиваясь к своему гостю.
— Думаю, полковник, сейчас будет уместно вернуться в резиденцию. Пока остальные празднуют в городе, я бы хотел обстановку гораздо спокойнее. Они напьются и без нас. Что скажете?

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Дивия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Дивия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Дивия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Дивия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Дивия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Дивия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Дивия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Дивия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Дивия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?

Сухая жара степей обняла Вейсхаупт душным маревом, и только тихие фонтанчики воды во внутренних дворах и плотно закрытые ставни помогали толстому камню стен удержать за собой какое-то подобие прохлады — простого тепла, не того изнуряющего пекла, что воцарилось снаружи, протянувшись словно на весь мир, от горизонта до горизонта. Даже вечер, постепенно стягивающий солнечное зарево с башен Вейсхаупта, как полог ткани со старой мебели, не принёс особого облегчения. Каронел, впрочем, не слишком-то на него и рассчитывал.

Солёные капли и без участия жары катились бы со лба; тягуче и щекотливо срывались вниз, когда он останавливался и, упёршись ладонями в колени, ловил воздух широко открытым ртом, не в силах даже дышать правильно. Каждая мышца в теле горела и звенела, выйдя за пределы своей готовности и терпимости к нагрузкам. Каждая — казалась раскалённой добела, выжатой, вымученной, выкрученной досуха, — и он всё равно вынуждал себя сжать подрагивающими против воли пальцами палку и поднять её наизготовку. Мало! Verdammte Scheiße! Мало! Слишком мало, чтобы дыра в груди перестала зиять и засасывать в свою пустоту всё тепло и покой. Даже сейчас она оставалась там, хоть он и загнал себя так, что едва стоял на ногах. Загнал, бросаясь и лупя со всей силы, всей скорости — обхаживая бока манекенов оббитым железом прутом до трещин, до порванных следов на грубом холсте. До хрипа, до мучительного рыка, прорывающегося в отчаянный, сдавленный крик. Высвобожденный, выгнанный, выдранный из мертвенно цепких пальцев необходимости "держать строй". Не давать слабины, не останавливаться, не отступать, не обращать внимания. Факты, всегда сначала факты, эмоции будут потом. Идти вперёд, не позволять себе всей этой оглушающей боли, что была спешно задавлена и распихана по углам. Отложенный на дни крик гнева и бессилия, неспособности что-то изменить, успеть, дотянуться.

Даже столько лет, столько сражений спустя всё это — удар когтей шрайка, загнутыми выщербленными клинками пробивающий кольчугу как тряпицу, распахнутые глаза, резко обесцветившиеся, подернутые потерянным ужасом, струйки крови изо рта, с ещё шевелящихся губ, еще пытающихся что-то сказать, — не стало привычным. Они знали, они шли на смерть каждый раз, играли с ней, бросались навстречу — и каждый раз она приходила внезапно. Обжигая, заставляя сердце оборванно замолкнуть на несколько секунд, зажимая дыхание в горле. Мгновение, и её уже нет. Только смятое, безвольное тело отброшено пронзительно визжащей, жаждущей новых смертей тварью. Той тоже остается всего несколько секунд, прежде чем мощный поток пламени сотрёт её гневным рёвом, оставив лишь обугленный остов и ворох летящего, оседающего на коже и волосах пепла. Близко дыхнувший в лицо жар даже не заставит поморщиться, былой страх не пробьётся из-под удовольствия мести. И снова — с разбега подоспеть и зарубить другую тварь, что отпрыгнула от пламени, но ещё не успела встать и поднять щит.

Они потеряют ещё двоих в этом бою. Только потом, уже почти ночью, отыщут тела. Опалённые, измятые, залитые своей и чужой кровью. Три жизни — за почти полсотни порождений, выползших из дыры.
Полсотни. Капля в море. Они увязли здесь и не смогли догнать тех, которые утащили из села женщин. Если хотя бы одна из них выживет в лапах чудовищ, она наплодит им ещё десятки тысяч.
Бесполезно. Они стирают брызги с берега и могут только беспомощно смотреть, как впереди, сколько хватает взгляда, мрачно качает волны океан. Бездонный, готовый захлестнуть с головой.
Что будет с теми порождениями, что останутся после смерти последнего Архидемона? Каким удовольствием, наверное, будет для последних Стражей добивать их, вычищая остатки заразы из самых глубин.
Если они еще будут способны на это. Если вообще когда-то будут.

Каронел хрипло выдохнул, и отброшенная им палка зазвенела по заметенным песком камням зала. Когда здесь тренировалось несколько Стражей, пыль поднималась столбом и мешала дышать, создавая ну очень приближенные к реальности условия. Но такое случалось редко. Слишком много места, слишком много пыльного, потёртого инвентаря — и слишком мало желающих брать его в руки. Жизнь Серого Стража и без того не слишком-то балует временем для отдыха. Большинство предпочитали беречь его — не то забывая об уходящих минутах, не то как раз считая, что если не сейчас, то когда.

Вода в бочке была отвратительно тёплой, спасибо хоть, что свежей. Древние хитрости строителей и магов, воздвигавших здесь эту крепость, обеспечивали Вейсхаупт бесперебойным запасом чистой питьевой воды из самых недр. Впрочем, осаду им тут всё равно не выдержать. Стражи тех бесконечно далёких лет полагались на грифонов, для которых была ничтожной эта трижды проклятая высота в добрую тысячу футов, несколько раз обёрнутая крутой каменистой тропой вокруг утёса, отнимающая даже у самых тренированных около часа на дорогу. Никто даже не думал, не подозревал, что грифоны могут взять и исчезнуть. Для них это, наверное, было равно мысли о том, что исчезнет весь воздух и им станет нечем дышать. Эльф сухо усмехнулся, ополаскивая с плеч налипшую на пот пыль и промывая волосы, не обращая внимания, что вода щедрыми ручейками стекает по спине и пропитывает пояс и ткань штанов. По такой погоде он обсохнет быстрее, чем вернётся в комнату.

Дежурить подле грифонов сегодня была, конечно же, не его очередь. Может, это и помогло бы ему отвлечься, но слишком много народа к ним старались не пускать. Ровно столько, сколько нужно, чтобы позаботиться о каждом.
Каронел не был исключением из тех, кто ждал своего дежурства с нетерпением. Причастность к их спасению давала ему определенные привилегии, конечно — но эльф воздерживался от злоупотребления.

Подобрав с пола палку, он медленным движением вставил ее в паз настенного крепления; нажал, заставляя скобу щелкнуть — и отрешенно задержал ладонь на древке, захваченный пеленой не желающих отступать воспоминаний. Мышцы мелко дрожали изнутри, намекая, что бежать ему больше некуда, нечем глушить чувства. В таком состоянии люди обычно напиваются вдребезги.
Каронел не делал этого принципиально.

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.