Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

(За Кей постов нет, так что пока вот так)

Напряжение повисает в воздухе тяжелой завесой, начисто отрезая все остальные ощущения, даже резкие запахи грязного, замусоренного перехода. Асока поначалу не понимает, что задумал Кэл, и неохотно отпускает его руку.
«Безумец!» — думает она, и тут же непроизвольно улыбается: кого-то он ей сейчас очень живо напоминает.
Бесстрашно бросаться навстречу опасности и выкручиваться, импровизируя на ходу, — в этом весь он. В этом весь Энакин.
Был.

Сердце сжимается острой болью всего на мгновение, а потом мягкий резонанс в Силе, исходящий от Кэла, приводит ее в чувство. Его действия определенно не бессмысленные и не глупые, а все же одинаково безумные.
Бандиты не спешат стрелять, когда он подходит ближе, и это хороший знак — они здесь ради легкой наживы, а не ради убийства. Когда Кэл якобы спотыкается, Асока знает, что с его стороны это всего лишь притворство, потому что где вы видели джедая, неспособного удержать равновесие? Все они — все, кто остался — точно туки, всегда ловко падают на все четыре лапы.

Два бластера «волшебным» образом меняют владельцев. Асока ловит брошенное ей оружие, даже не глядя, и тут же разворачивается, направляя его на третьего бандита, оторопело торчащего у них с Кэлом за спинами.
Его аура в Силе дрожит и искажается, пока он пытается решить, что же ему делать в этой ситуации. Определенно, расклад поменялся не в пользу его товарищей.
Хватает легкого движения бластерного ствола в сторону противоположного конца тоннеля, чтобы он принял самое правильное решение: развернуться и бежать прочь, что есть сил.

— Слимо! — ругается катар в спину бегущему, вместе с которым быстро улетучивается надежда снова покачнуть чаши весов в этом противостоянии.
Дурос продолжает молчать.
— Думаю, вам стоит последовать примеру вашего друга, — отмечает Асока, беспечно покачивая бластером из стороны в сторону.  Она почти-почти не сердится, просто немного раздражена.
Оба бандита сначала неуверенно косятся то на нее, то на Кэла, а потом начинаются медленно пятиться вверх по ступеням к выходу, будто опасаются, что их обманули и начнут стрелять в спину. Асока допускает такую мысль на долю секунды, но тут же с ужасом отбрасывает: не такому ее учили.

Когда бандиты срываются на бег и топот их ног начинает стихать где-то на улице над переходом, она вздыхает с облегчением.
— А вы ребята не промах, можете за себя постоять!
От хриплого голоса клона она снова вздрагивает. Почти забыла, что он все еще здесь, как молчаливый свидетель их маленькой стычки. Осознает, что продолжает крепко сжимать рукоять бластера, когда выражение лица у него меняется на встревоженное, а руки поднимаются вверх, демонстрируя, что он не вооружен.
— Эй, спокойно… у меня ничего нет.

Асока мелко моргает, медленно приходя к пониманию, к чему это сказано. Как он мог подумать, что теперь они собираются ограбить его?
— Я… я знаю, извините, — бормочет она, дрожащими пальцами засовывая трофейный бластер за пояс под пончо, и косится в сторону Кэла. Ему она тоже должна извинения. — Вот, — из одного из многочисленных кармашков комбинезона она добывает помятый кусочек флимси и стертый разметочный карандаш, поспешно корябает комм-частоту и протягивает клону вместе с парой кредитных чипов, — возьмите. Если вам нужна будет помощь, обратитесь сюда, там помогут.

Клон удивленно принимает деньги и записку, невнятно бормоча «спасибо». Асока чувствует прикосновение его теплых сухих пальцев, когда их руки соприкасаются, и неловко кивает. Если послушается ее совета, то, возможно, получит нечто похожее на ту жизнь, которую действительно заслужил. 
— Пойдем, — говорит она Кэлу, беря его под руку, как полагается доброй жене, и направляется в сторону ступеней. — Ты меня здорово напугал. Мне показалось, у тебя совсем нет никакого плана, — улыбается, шагая вверх, ближе к неоновому свету улиц Дайю. — Но в итоге мы, получается, даже в плюсе? — хлопает по пончо в том месте, где спрятала бластер. — Давно хотела обновить свой. Кажется, этот будет получше.

Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

Мысли, догадки, обрывки разговоров взрослых, которые достигали мальчишеских ушей, далеко не сразу выстроились в логическую цепочку. У Юаня ушли месяцы, а может быть даже годы, на то, чтобы связать всё воедино. Ведь даже замечать стал не сразу. Только в восемь, а то и девять лет, когда он вышел из самого нежного, детского возраста, то стал размышлять: а почему отец всегда печален? Должна же быть причина, отчего он всегда грустит. Даже когда радуется, и в золотых глазах мягко вспыхивает улыбка, на дне их всё равно покоится глубокая тоска. Словно всё его горячее, огромное, любящее сердце – покрыто трещинами, как старинная ваза. Та самая, которую Юань разбил несколько лет назад, увлекшись игрой с А-Хэ; они потом эту самую вазу, под трепетным и мягким руководством дяди Сичэня, собирали обратно, склеивая осколки. Она так и стоит в одном из залов библиотеки; целая, аккуратная… и покрытая сеткой трещин.

Отчего же и отцовское сердце ощущается таким же, как эта ваза?.. Юань уже достаточно взрослый (ему даже вот-вот дадут имя в быту!), чтобы понимать – это не просто так. Родитель некогда потерял очень близкого человека, и всё еще горюет по нему. Наверное, это случилось во время Аннигиляции Солнца – тогда шла большая война между кланами заклинателей, и множество людей лишились родных и друзей.

А «Расспрос»?.. Отец играет его каждый вечер, или ночь, без исключения. Ни одну не пропускает вот уже многие годы – Юань точно в этом убедился. Как минимум дядя вскользь подтвердил догадки племянника. По ком же можно горевать столько лет? Чью душу можно так упрямо искать каждую ночь, мягко касаясь кончиками пальцев струн гуциня?.. Это точно любовь. Та самая – единственная, неповторимая, о которой слагают стихи. Наверняка, возлюбленная отца была прекрасной, сильной и храброй заклинательницей, трагически погибшей на войне, и именно её чистую душу так отчаянно разыскивает тоскующее отцовское сердце. Чтобы просто поговорить в последний раз. Может, он так и не успел рассказать о своей любви и теперь полон сожалений?..

Юань тихо вздыхает, бесшумно пробегая по крышам домов. Главное избегать комнат старших, учителей или старейшин, ведь его цингун еще недостаточно хорош и неловкая, чуть неуверенная поступь неокрепшего мальчишеского тела будет всенепременно замечена. Босиком; поверх легких ночных штанов накинуто тонкое верхнее одеяние. Длинные волосы – распущены и путаются на ветру. Но лобная лента, конечно же, на своём месте. И обнаженным Юаню появиться не так боязно, как без этого простого и важного украшения.

Прежде мальчишка сохранял почтительное расстояние. Наблюдал издалека. В самом начале – тайком выбирался из постели, бесшумно подбирался к окну и смотрел, дожидаясь, когда мелькнет в лунном свете тень отца. Но с каждым разом Юань становился всё смелее, заходил всё дальше в своём стремлении составить компанию Ханьгуан-цзюню. Он казался таким одиноким, всеми покинутым и никем не понятым. В сердце Юаня что-то мучительно разрывалось, стоит только представить, как отец сидит там, на одном и том же месте, в ночной тишине и полутьме, наедине со своей болью и невыразимой тоской. Ему так хотелось быть рядом… просто быть рядом. Чтобы отцу не было так… одиноко. Он ведь совсем не один на самом деле. Юань всегда готов подставить ладони, чтобы наполнить их его болью. А когда вырастет – станет таким же сильным, как отец. Таким же смелым, преданным, любящим и заботливым. Нет, даже сильнее!.. Как же защищать его, если они будут равны по силе?! Нет-нет, обязательно нужно достигнуть еще больших высот! Тогда он, наконец-то, сможет позаботиться об отце как следует. Унять все его печали, собрать все невыплаканные когда-то слезы!

— А-Юань.

Мальчишка вздрагивает. В этот раз он подошел слишком близко и, кажется, увлекся своими мыслями. Где же ошибся?.. Шу-гун начал хвалить его цингун; даже старших учеников поучает: «Лань Юань ступает мягче, чем вы».

Мальчишка нерешительно переступает с ноги на ногу. Это его, наверное, и выдало? Он всё никак не мог определиться – остаться здесь или приблизиться еще немного, а потому, похоже, издавал слишком много шума?

Юань порывисто убирает руки за спину и виновато опускает глаза. Пойман с поличным. Сколько правил нарушил за раз?..

Покидать свои комнаты после отбоя без разрешения старших – запрещено. Ходить босиком – запрещено. Бегать без причины – запрещено.

Голова мальчика опускается всё ниже.

— Я… я перепишу завтра правила. Трижды, — Юань неловко шмыгает носом и осторожно выходит из своего укрытия. Стопы легко и бесшумно касаются чуть прохладной земли, утопая в зеленой траве, покрытой полуночной росой.

— Иди сюда.

Сердце Юаня обрадованно заходится.

Отец толком ничего не сказал; для иных людей эти слова и вовсе бы прозвучали прохладно, но Юань слышит отчетливое и мягкое позволение остаться рядом, по крайней мере ненадолго. Мальчишка едва сдерживается. Убирая руки за спину, он понятливо кивает и неторопливо шагает ближе. Не срываться же на озорной бег, не ребёнок давно!

Только тайком успевает чуть дернуть лобную ленту, чтобы она немного съехала: немного хитрит, надеясь, что отец заметит (а он точно заметит!) и поправит её.

Юань медленно, церемонно опускается рядом, положив под себя ноги. Его спина – идеально ровная. Руки – сложены на коленях. А голова – слегка наклонена; он ведь знает, что виноват. Лицо мальчишки полыхает от смущения. Если шу-гун узнает…

— Ханьгуан-цзюнь, простите. Лань Юань понимает, что нарушает дисциплину, — смиренно признается он, — но этот ученик… я… мне…

Мальчишка замолкает на несколько мгновений, а потом нерешительно поднимает виноватый взгляд.

— Ты всегда выглядишь так одиноко, когда играешь «Расспрос».

Он осознает: только что признался, что дисциплину нарушал уже не раз и даже не два, сбегая из своей комнаты после отбоя; и наблюдал за отцом тоже не раз и не два.

Лицо Юаня начинает гореть еще сильнее; в его голосе, помимо чувства вины, так же слышится мягкость и упрямство.

— Мне так грустно это видеть. Позволь побыть рядом? — немного помолчав, Юань отводит взгляд, почти шепотом добавляя: — Не хочу, чтобы ты чувствовал себя одиноко.

Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

Он помнил её феерию искристым фонтаном, что брызгал светом даже в те дни, когда над Фонтейном сгущались облака. Её непоколебимое упорство в том, чтобы удержать величайшую из сцен — мир, сошедшийся в схватке со злым роком — и не допустить, чтобы финал этой грандиозной истории был написан кровью её народа. 

Если бы только он узнал обо всём раньше: об участи ей уготованной, о её одинокой, отчаянной борьбе, о болезненной пытке за кулисами, где вместе с подступающим безумием её подстерегал призрак грядущей катастрофы, он бы не смел досадовать на её вычурный, гротескный фасад. Сама мысль о глухой ловушке, в которой она оказалась, потрясала и ужасала его одновременно. Неужели за этим фальшивым блеском не нашлось ни одного дня, когда эта позолоченная маска не въедалась бы в её кожу намертво, позволяя ей сделать хотя бы один глоток чистой, неотравленной страхом жизни? Непостижимо. В тот момент, когда бенефис в честь Владычицы Вод достиг апофеоза и подошёл к заслуженному концу, распятая безжалостным судом толпы Фурина наконец-то познала настоящую свободу — и она же заставила храбрую океаниду надломиться под тяжестью пережитого. Из этих осколков, из горьких слёз и невероятной усталости ей предстояло собрать себя заново, чтобы явить миру свою истинную суть. 

Теперь Нёвиллет не был уверен, что так хорошо знал её. Но была и другая сторона медали —
он всей душой хотел узнать её.

Отныне забота о Фонтейне и его жителях легла целиком и полностью на его плечи. В его распоряжение вернулось утраченное могущество Владыки Гидро, и вместе с ним — безгранично горькое осознание той цены, которую за это могущество пришлось заплатить. Увы, ни одна капля абсолютной власти над стихией не могла повернуть время вспять. Перед лицом минувших пятисот лет верховный судья по-прежнему был бессилен, однако посреди этого скорбного, древнего океана в нём крепло иное, глубоко человеческое стремление проложить дорогу к светлому будущему региона, с которым его связывало слишком многое, чтобы теперь отступить. Пускай это служение всё ещё не помогало развеять тайну причины его рождения среди людей, оно определённо даровало смысл сегодняшнему дню. Впереди были новые трудности и новые вызовы, но среди них он мог найти время и для триумфа жизни, о котором ему вдохновлённо поведала Фокалорс, — земных радостей простой человеческой жизни, ради которых её предшественница однажды совершила преступление против Небес.

Одним из таких триумфов, без сомнения, стала «Маленькая океанида». Трогательная история, развернувшаяся на сцене Оперного театра под чутким руководством Фурины, где она сама не просто блистала в главной роли, но и вдохновила всю труппу творить чудеса из чистой любви к искусству.

Chacun de ces instants est une vaguelette qui déferle contre les récifs des esprits et y laisse l'empreinte de l'éternité.

Маленькая волна превратилась в цунами восторга, захлестнувшее его сердце. Эта эмоция сконцентрировалась в сияющей капле чистейшей лазури — Глазе Бога, который Невиллет со всем почтением и скрытой нежностью преподнес Фурине. Обрамлённый серебряным знамением драконьего великодушия, он должен был стать тем, что поможет её уберечь. Это было меньшим из того, что Владыка Всех Вод мог сотворить ради неё, искренне желая стать свидетелем счастливого продолжения её истории. С тех пор как премьера «Маленькой океаниды» определила вектор творческого возрождения Фурины,  ознаменовав её возвращение как свободной актрисы, Нёвиллет старался присутствовать на каждом её выступлении. Если же государственные дела или судейский долг препятствовали его появлению в зале театра, в её гримёрной неизменно появлялся роскошный букет. Охапки небесно-голубых гортензий, напоминающие пышную морскую пену, изящная лавандовая сирень и дивные веточки дельфиниумов, похожие на застывшие капли чистейшей воды, все они красноречиво выражали его глубокое и искреннее восхищение.

Но вот одним ясным днём среди строгих отчётов и официальных прошений на рабочем столе верховного судьи оказался вовсе не привычный конверт с приглашением на новый спектакль. Это было личное, написанное её собственной рукой послание, в котором Фурина без привычного театрального пафоса просила его о встрече наедине. Без малейших колебаний он отправляет ей лаконичный ответ, в котором сообщает, что будет ждать её в обеденный час у отеля «Дебор», но в душе испытывает беспокойство, поскольку прежде девушка с лёгкостью распахивала двери Дворца Мермония, если ей требовалась аудиенция. Разумеется, обретение долгожданной свободы лишило её прежнего божественного статуса, но они всё ещё были достаточно близки, чтобы искать встречи без лишних условностей и протоколов. Держать в руках такое скромное прошение от неё казалось непривычным, пугающе непривычным.

Всё ли у неё складывалось хорошо? Не случились ли какие-то непредвиденные трудности, о которых она, по своему обыкновению, предпочла умолчать? Или же она наконец хотела поговорить с ним о своём новообретённом Глазе Бога? Он перекручивал в голове самые разные сценарии, пытаясь отыскать рациональное зерно в этой внезапной таинственности. Однако, рассудив, что правда непременно откроется ему при встрече, верховный судья оставил бесплодные догадки и прибыл к отелю «Дебор» ровно в назначенный час — ни минутой раньше, ни минутой позже.
У парадного входа его уже ждала Фурина, и он намеренно замедлил шаг, украв несколько драгоценных мгновений лишь для того, чтобы обвести её взглядом. Она выглядела здоровой, но удручённой. Возможно, ему следовало пригласить её на трапезу прежде, чем поинтересоваться причиной встречи. Так, она смогла бы немного расслабиться и разговор получился бы более доверительным.

Но вот она обратилась к нему первой.

— Госпожа Фурина, доброго дня. Нет, сегодня моё расписание не занимает ничего, кроме бумажной работы, но с ней я полностью покончил к этому часу. Так что мы можем не спешить. Позволите пригласить Вас разделить со мной обед? Мы можем обсудить ситуацию за трапезой. Я попрошу администратора ресторана выделить нам уединённое место в зале, где нас никто не потревожит.

С этими словами он мягким жестом пригласил её войти и проследовал внутрь. Их появление, как и следовало ожидать, вызвало среди присутствующих лёгкий переполох и благоговейную суету, однако верховный судья намеренно проигнорировал чужие взгляды, сосредоточив всё внимание на своей спутнице. Перебросившись парой слов с персоналом отеля, он отправился за метрдотелем вглубь зала к подходящему столику. Им быстро принесли меню, прохладительные напитки и изысканный амюс-буш в качестве комплимента от шеф-повара. Высокая стена, искусно украшенная вьющимися живыми растениями, и мягкий свет хрустального канделябра надёжно отгородили их от суеты ресторанного зала, создавая иллюзию абсолютной приватности. Убедившись, что девушке комфортно, Нёвиллет вернулся к разговору, начатому ранее.
— Итак, я попрошу Вас изложить суть проблемы, с которой Вы столкнулись. Уверяю, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь Вам её разрешить. Если для этого потребуется задействовать ресурсы Дворца Мермония или... мои личные возможности, Вы можете на них рассчитывать.

— искал рефы, нашел золото
— Спорим по ту сторону кадра сатору выебывается

Гето медленно провел большим и указательным пальцами по переносице, зажмурившись. Там, под кожей, пульсировала знакомая давящая боль — не от усталости, а от предсказуемости. Призрак третьего сорта, дух в заброшенном архиве на окраине. Не угроза, а надоедливая грязь, которую нужно стереть. Поглощать такое... даже мысль об этом вызывала легкое отвращение, похожее на предложение съесть засохшую хлебную корку. Ни удовлетворения от осознания собственных сил, ни того дикого, вихревого кайфа от схватки с чем-то по-настоящему опасным. Пустая трата времени. Бесполезные отбросы.

Но мы не можем себе позволить роскошь выбирать.

Их, пользователей проклятой энергией, было слишком мало. Слишком много дыр в этой реальности, из которых сочилась грязь, и слишком мало рук, чтобы их затыкать. Можно было морщить нос, можно было тихо ненавидеть каждую секунду этой рутины, но отвернуться — нельзя. Система держалась на этом: на их способности выполнять и тупую, и опасную работу без разбора. Присутствие Иери здесь, в этой унылой дыре, было единственным светлым пятном. Но сама мысль о том, что её, одного из лучших практиков обратной техники, кидают на передовую для разбора низкоуровневого мусора, вызывала во рту знакомую горечь. Арифметика Высшего Совета была проста и бездушна: задачи всегда есть. Не гнушаться. Не выбирать. Жевать эту безвкусную работу день за днём, пока не наткнёшься на что-то, что откусит тебе голову.

Сугуру Гето двигался по залам архива беззвучно, но не из осторожности — просто так было естественнее. Бетон крошился под его ногами тише, чем шелест страниц. Воздух, пропитанный запахом тления и забвения, был для него почти знакомым. Таким же пахло большинство мест, куда их посылали — выхлопная труба системы, куда сбрасывали ненужный, накопившийся ментальный мусор. Сугуру  чувствовал  присутствие проклятого духа— противный шлейф скорби, витавший между стеллажами. Он мог бы уничтожить его почти мгновенно, но в этой скучной, давящей тишине возникло холодное, аналитическое любопытство. Какова механика этого страдания? Из чего именно оно соткано? Его рука, засунутая в карман, разжала пустоту. Из тени у его ног выползла тонкая, как дым, струйка тьмы. Не проклятый дух, а лишь его щупальце, чувствительный усик.

Он отпустил его вглубь, позволив просочиться сквозь трещины в полу, впитать информацию. Отклик пришел волной мерзкой, безысходной печали — образы пожелтевших бланков, штампов «НЕ ДЕЙСТВИТЕЛЕН», бесконечных инвентарных списков, ведущих в никуда. Скука. Вечная, всепоглощающая скука небытия. Гето почти физически поморщился. Какой пошлый, унылый способ существовать. В его внутреннем мире, в той бесконечной темноте, где обитали поглощенные им монстры, было яростное, хищное разнообразие. Здесь же — лишь духовная плесень.

И в этот момент его сознание, всегда отслеживающее несколько потоков информации, зафиксировало едва уловимую вибрацию снаружи. Сёко. Она устанавливала барьер. Он почувствовал не всплеск силы, а аккуратный, тонкий напор её энергии —  живой и стабильной, но сейчас заточенной под раздражающую задачу фильтрации этой гнили. Он ловил её волну часто: лёгкое недовольство миром, которое никогда не перерастало в настоящую горечь, только в ёмкую, меткую колкость. В ней не было тяжести, которая начала отливать свинцом в его собственной душе. Она была… лёгкой. И в своей лёгкости — устойчивой. Ее «Обратная техника» была полной ему противоположностью. Где он забирал и складировал, она восстанавливала и скрепляла. Она была создана для спасения, для удержания мира от распада. А он — для холодной утилизации его отходов. В этом была какая-то нелепая симметрия, которая в присутствии Сатору казалась просто интересным фактом, а сейчас, в этой гнетущей тишине, обретала невесомый, но постоянный груз. Техника Cёко была тонким скальпелем в мире, где чаще нужна была кувалда. Ей было тесно в той роли, что ей досталась, с желанием не исправлять последствия, а влиять на сам ход событий. Он это уважал, понимал эту горечь лучше, чем хотел бы признать. В его собственной технике тоже была пассивная, выжидающая грань — необходимость поглотить, чтобы потом использовать. Но сейчас он был здесь как кувалда. И это было просто. Слишком просто. Секо Иери считала себя инструментом на полке. Он же видел нечто иное: точность, невероятную, почти болезненную чуткость к энергии. Качество, которое сам он давно похоронил под слоями холодной эффективности.

Мысль о Сатору пришла следом, резким контрастом. Если Сёко была точкой ясности, то Годжо был солнцем — слепящим, неудержимым, часто невыносимым. Его отсутствие не было вакуумом. Оно было тенью от отсутствующего солнца — всё та же геометрия пространства, но без источника света. Без него их дуэт с Сёко чувствовался незавершенным, как незакрытый треугольник. И это, как ни странно, заставляло его быть внимательнее к ней. Будто он теперь нёс двойную ответственность за устойчивость системы. Сила Сатору, его шумная, всезаполняющая уверенность создавали другой фон — фон нормальности, где даже очистка архива от скучного проклятия казалась бы почти забавной тренировкой. Теперь же этот фон исчез, обнажив неприкрытую, утилитарную суть их задачи.

Щупальце его проклятия наткнулось на ядро. Гнездо. Не место, а состояние — клубок забытых решений и невыполненных обещаний, свившийся в углу подвального хранилища. Собиратель не боролся. Он просто был — аморфный комок печали. Гето вздохнул, театральности не требовалось. Еще один сгусток человеческой немощи, еще одна флуктуация отрицательных эмоций, которую предстояло аккуратно изъять, как занозу из воспалившейся плоти мира.

Но что-то в этот раз пошло не так.

В тот миг, когда  его проклятая энергия должна была сомкнуться вокруг ядра, проклятие взревело. Не звуком, а вихрем чистой, неоформленной энергии. Оно не просто сопротивлялось — оно отрицало само поглощение. Клубок печали распустился, разорвав свою собственную природу. Волной выброшенного в реальность отчаяния вырвало из полок груды пожелтевших отчетов, вздыбило и раскрошило деревянные стеллажи, взломало бетонный пол веером трещин. Его пальцы  лишь на мгновение скользнули по краю убегающей тьмы. Она не была гладкой. Она была колючей, как зазубренная память, как сожаление, о которое постоянно цепляешься. Запоздалая попытка. Неловкая. Человеческая, почти. Это был не уход. Это был побег, наполненный внезапно обретенной  жаждой жизни — даже такой уродливой и жалкой.

«Надоело», — пронеслось  в голове, сухо и четко, заглушая грохот. Не эмоция, а констатация факта. Сбой в отлаженном процессе.

Проклятие устремилось вверх, прочь из подвала, Гето — за ним, вгрызаясь в его затихающий след. Чувствуя, как оно слепо бьется о барьер, все еще надеясь ускользнуть. И тут — выброс проклятой энергии. Где-то на одном уровне. Приглушенный, но чистый, как хрусталь, Сугуру узнал  мгновенно - Сёко. Её техника - искусный разрез. Один резкий, ясный звук, перерезающий гнилые связи. Она справилась сама. Облегчение ударило в самое подреберье — острое, стремительное, почти болезненное. Словно Сугуру забыл дышать, и вот наконец вдохнул. На миг всё стало легче.

Миг длился меньше, чем сердцебиение.

Потому что след, за которым он гнался, внезапно дернулся — не ослабел, а сжался, налился новой, более густой яростью. Словно отсекли одну голову, а из раны полезли две. Облегчение было раздавлено. Не тяжестью, а тишиной. Тишиной, в которой звон от чистой ноты Сёко растворился, и остался только гул — низкий, идущий уже не сверху, а из самых глубин этого места.

ЧТО-ТО ЯВНО ПОШЛО СОВСЕМ НЕ ТАК.

Мир сдавили. Гето не дрогнул, лишь мышцы спины и плеч напряглись, как у зверя, готовящегося к прыжку. Его внутренний монолог, до этого размеренный и безэмоциональный, мчался вперед, оставив анализ. Барьер рядом у выхода. Она одна. Ей нужно отступление.
Он двинулся, преодолевая сопротивление спёртого воздуха, когда его шаги отдались в искаженной акустике зала тяжело и грубо. К точке, где находилась его ответственность. Их взгляды встретились. В широких глазах Сёко он прочел страх, уже переплавляемый в сталь воли. Хорошо. Страх — приемлемо. Паника — нет. Он кивнул, коротко, почти неразличимо. Сообщение было ясно: Вижу. Действуем.

Пространство содрогалось, рвалось, как гнилая ткань. Он не побежал к ней, рванулся, отсекая область перед собой, не для атаки, а для грубого, силового проталкивания сквозь искажение, кидая проклятия. Они поглощали диссонанс реальности, на миг выстилая ему дорогу жуткой, зыбкой прослойкой, на которую можно было ступить.  Его собственная энергия кричала от напряжения, барьер трещал по швам. Сугуру достиг её до того, как тоннель мог перестать существовать, рука схватила за локоть — нежно, но неоспоримо твёрдо, с готовностью в любой момент выдернуть ее из этого расползающегося дерьма .Стальная решимость выдрать, вырвать, вернуть любой ценой. Готовность разломать эту пасть искажения, если потребуется, костяшками пальцев.

— Не смотри на него, — его голос прозвучал глухо, но чётко, сквозь давящую немоту. — Смотри под ноги. Держи барьер только под собой.

Их спасительная дверь, тот самый запасной выход, который должна была охранять Иери, больше не существовала. На ее месте зиял провал в абсолютную черноту — не отсутствие света, а нечто плотное, вязкое, словно деготь. И оно медленно, но неотвратимо расширялось, пожирая остатки привычного мира. Нарыв на потолке за их спинами заурчал. Это был не звук, а вибрация, пронизывающая все тело, заставляющая сжиматься внутренности. Сугуру, вскинув ладонь, нацелился на него, на саму искажённую концепцию — на растянутость пространства, на неестественную длину пути. Его техника пожирала саму энергию и форму.

Это было похоже на то, как пытаешься выпить море. Давящая, чужеродная тяжесть хлынула в него, не кристаллизуясь в духа, а рассеиваясь дикой болью по нервным окончаниям. Он ощущал, как трещат по швам его внутренние резервуары. Но расплывающиеся контуры тоннеля дрогнули. Путь от них до двери не сокращался, но стены коридора становились твёрже, переставая течь.

Он дал им шанс, купил  несколько секунд нормальной геометрии, поглотив не духа, а часть самой логики ловушки. Ценой была чудовищная нагрузка. Кровь хлынула у него из носа, тёплая и солёная. Воздух снова начал меняться. Давление скачкообразно выросло, заложило уши. Гравитация на мгновение ослабла, и они почувствовали, как пятки отрываются от пола, а желудок подползает к горлу. Потом их с силой швырнуло вниз, колени с грохотом ударились о бетон. Твердость вернулась — насмешливая, временная. Пол под ногами теперь казался тонкой коркой над бездной.

— Вверх! — Голос Гето, наконец прорвавший молчание, прозвучал хрипло, но с неоспоримой командной интонацией. Он не смотрел на нее, но его пальцы так же сжимали ее руку. Взгляд был прикован к винтовой лестнице, ведущей на следующий этаж. Лестница была искажена, ее ступени изгибались, как ребра больного животного, но она еще существовала. Это был не выход. Это была отсрочка. Они побежали. Вернее, поползли, карабкались, продирались сквозь сгущающуюся среду. Проклятие-собиратель было лишь симптомом. Раковая опухоль, пустившая метастазы в саму реальность архива, теперь проявлялась в полную силу. Идеи, вывернутые наизнанку, обрушивались на них точечно: участок пола внезапно становился скользким, как мысль, пространство перед лицом уплотнялось до резины.

Они ворвались на второй этаж — в огромный зал с еще одним строем стеллажей, уходящим в болезненную желтую даль. Здесь тишина сменилась гулом — низким, навязчивым, как шум в голове при высокой температуре. Книги и папки на полках шевелились, перелистывая сами себя со скоростью пулеметной очереди, их страницы мелькали белыми вспышками. Информационный шторм. Белый шум из забытых слов.

Гето остановился, наконец отпустив руку Иери и  опершись рукой о стеллаж. Его плечи тяжело вздымались. Он вытер ладонью лоб, и Сёко увидела, что пальцы у него дрожат. Мельчайшая, но красноречивая деталь.

— Бежать бесполезно, — сказал он спокойно. — Оно разожралось слишком сильно. Границы его реальности уже за стенами здания. То, что изначально привлекло сюда слабое проклятие-собиратель как падальщика. Настоящий хозяин этого места.

Гул внезапно стих. Наступила тишина, еще более зловещая. Со всех концов зала, из-за стеллажей, из щелей в полу, на них уставились глаза. Не глаза существ. Глаза, проступившие на корешках книг, на пятнах влаги, на собственных тенях. Сотни неподвижных, бездумных зрачков, наблюдающих.

Гето выпрямился. Дрожь в руках исчезла. Вся его тяжесть, всё молчаливое бремя, казалось, сконцентрировалось в один плотный, холодный шар воли. Он посмотрел на Сёко, и в этом взгляде не было ни просьбы о помощи, ни прямого приказа. Было предложение. Признание ее наличия здесь, в аду, наравне с ним.

— Мы должны найти и как можно ближе подобраться к ядру и разрушить его. Оно будет в самом плотном скоплении. Там, где реальность искажена сильнее всего. А после... — он сделал паузу, — твоя техника обратит распад вспять. На миг. Не на восстановление. На паузу. Без этого мгновения нас раздавит коллапсирующая реальность. Не уверен, что оно не сожрет мои  защитные проклятия.
Поэтому я отведу удар. Ты создашь брешь. Ровно на выход.

Он не просил ее быть санитаром. Он просил ее быть последней нитью, которая не даст разбитому миру рассыпаться в момент смерти проклятия и похоронить их под обломками. Ее «Обратная техника». Не для исцеления мира. Для их мгновенного, хрупкого спасения.

Безграничность Сатору решила бы все гораздо быстрее. Но его здесь нет, смирись.

- Ты уже потратила достаточно много проклятой энергии, сможешь?

Сугуру оценивающе осмотрел её. «Держится», — мелькнуло в голове. Но главный вопрос висел в воздухе незримо: сколько ещё у них есть, чтобы собраться с силами перед новым ударом? Он вытер остатки крови у себя на лице рукавом формы.