Мягкие переливы вод Океана и далекие звуки очередной песни сирен сливались в единую гармоничную мелодию, что, вопреки здравому смыслу, ласкала слух. Последний враг на просторах зала, что отделял ее от сладкоголосых дев, был повержен стремительным, словно молния Зевса, ударом клинков. Ладони крепко сжимали Лим и Орос. Прохладная легкая сталь наносила жалящие удары, а сама Мелиноя не ведала ни жалости, ни промаха. Она сбилась со счета, который раз уже спускается вниз, в надежде, что уж теперь ее путь прервется лишь тогда, когда острый металл найдет свою цель в виде сердца титана времени.
— Кронос..., — едва слышный шепот сквозь плотно сжатые губы вплелся фальшивой нотой в мелодию сирен. Но ничто не могло испортить их песни. Разве что скоропостижная смерть, которая ожидает каждую из трех дев. Судьба умеет шутить и именно из-за ее злых шуток, морская рок-группа, собирающая на свои концерты бесчисленное количество подводной живности и обладающая особой притягательностью для Кроноса, вновь и вновь встает у нее на пути, чтобы в итоге быть уничтоженной. Но сколько бы раз Мелиноя не прерывала их концерты, сирены вновь настраивали барабаны, перетягивали струны на гитаре, проверяли микрофон и затягивали любимые мелодии вновь, покоряя души попавших в их сети моряков. Что ж, этот раз не будет исключением и привычный сценарий не заиграет новыми красками.
Еще один посторонний звук, мелькнувший позади, заставил Мелиною обернуться. Она знала, что ждет ее еще до того, как воззрилась на черный провал, ведущий в темные глубины, где существует лишь пустота. По крайней мере, так должно было быть. Однако, даже в пустоте, помимо ее хозяина, существовали вполне материальные вещи.
Тула приподняла голову, навострив уши и взирая на свою хозяйку с немым вопросом.
— Ну что, пожертвуем немного крови ради даров Хаоса? — улыбнувшись уголком губ, произнесла Мелиноя, подходя ближе к зияющему тьмой провалу. Тот манил к себе переливами ярчайших звезд, до которых сама девушка никогда не сможет дотянуться. Кровь — лишь малая капля того, чем ей придется пожертвовать ради чужих подарков. Но оно ведь того стоит? Или нет? Сомнения порождают трусость, а потому, не медля более ни секунды, Мелиноя прыгнула в портал.
Боль обожгла предплечья так, будто с десяток невидимых клинков скользнули по коже, оставив алые полосы, а после тьма мгновенно поглотила ее с головой, лишив всех чувств разом. Миг и окружение вновь заиграло блеклыми красками. То не была комната или зала, то была пустота, но преобразованная силой Хаоса в нечто материальное, чтобы принцесса не чувствовала себя, будто растворенной в неизвестности.
— Я чувствую вплетение в привычный ход вещей сил, неподвластных даже мне, — глубокий голос Хаоса доносился со всех сторон. Впервые, когда Мелиноя столкнулась с прародителем всего сущего в его обители, она запаниковала, однако теперь, после стольких безуспешных попыток победить Кроноса, это место потеряло свою новизну, став таким же привычным, как и остальные залы.
Мелиноя молчала, ожидая продолжения.
— Любопытно, что будет дальше, но заглянуть за завесу мне неподвластно. И все же, я могу кое-что сделать. Пообещай мне, дочь богов, что придешь и расскажешь о том, что видела.
— О чем ты говоришь, великий прародитель? — на лице Мелинои легкими росчерками сквозило недоумение. Тонкие брови, сдвинутые к переносице, делали миловидное лицо задумчивым.
— Пообещай, — повторил Хаос, и принцесса коротко кивнула.
— Я обещаю.
Очередной портал распахнул свой зев. Над пропастью же зиял дар. Шумно втянув носом воздух, ибо каждый подарок от Хаоса был приятным сюрпризом лишь наполовину. Так вышло и в этот раз. Награда обещалась богатой — выше скорость, а значит выше шанс победить Кроноса. Однако, за это придется дорого заплатить, ибо всякий поверженный враг будет швырять в нее горящий снаряд, и коли она не сумеет вовремя уклониться, то пострадает. Простых путей не существует, Мелиноя это знала, а потому приняла дар молча, лишь кивнув в благодарность.
Шаг в пропасть, вновь тьма, а после яркие незнакомые цвета. Золото сменилось на серебро, иные статуи возвышались кругом, синее пламя плясало в античных чашах, взвиваясь к потолку.
— Кажется это уже не владения дядюшки Посейдона, — тихий недоумевающий шепот расползся по Элизиуму, пока взгляд изучал новую для нее местность. И все же, даже в иных условиях, кое-что оставалось неизменным, а именно два прохода, ведущие каждый в свою сторону и обещающий награду, достойную принцессы подземного мира.
— Тула, ты что-нибудь понимаешь? Может это новое испытание Хаоса?
Но Тула в ответ лишь муркнула, а после вновь улеглась на землю, словно происходящее ничуть не волновало ее кошачью душу. Что ж, смысл стоять на месте, когда до цели осталось рукой подать, а потому девушка, не задумываясь, двинулась в сторону врат, над которыми горело обещание награды от самой богини Деметры.

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

— искал рефы, нашел золото
— Спорим по ту сторону кадра сатору выебывается

Гето медленно провел большим и указательным пальцами по переносице, зажмурившись. Там, под кожей, пульсировала знакомая давящая боль — не от усталости, а от предсказуемости. Призрак третьего сорта, дух в заброшенном архиве на окраине. Не угроза, а надоедливая грязь, которую нужно стереть. Поглощать такое... даже мысль об этом вызывала легкое отвращение, похожее на предложение съесть засохшую хлебную корку. Ни удовлетворения от осознания собственных сил, ни того дикого, вихревого кайфа от схватки с чем-то по-настоящему опасным. Пустая трата времени. Бесполезные отбросы.

Но мы не можем себе позволить роскошь выбирать.

Их, пользователей проклятой энергией, было слишком мало. Слишком много дыр в этой реальности, из которых сочилась грязь, и слишком мало рук, чтобы их затыкать. Можно было морщить нос, можно было тихо ненавидеть каждую секунду этой рутины, но отвернуться — нельзя. Система держалась на этом: на их способности выполнять и тупую, и опасную работу без разбора. Присутствие Иери здесь, в этой унылой дыре, было единственным светлым пятном. Но сама мысль о том, что её, одного из лучших практиков обратной техники, кидают на передовую для разбора низкоуровневого мусора, вызывала во рту знакомую горечь. Арифметика Высшего Совета была проста и бездушна: задачи всегда есть. Не гнушаться. Не выбирать. Жевать эту безвкусную работу день за днём, пока не наткнёшься на что-то, что откусит тебе голову.

Сугуру Гето двигался по залам архива беззвучно, но не из осторожности — просто так было естественнее. Бетон крошился под его ногами тише, чем шелест страниц. Воздух, пропитанный запахом тления и забвения, был для него почти знакомым. Таким же пахло большинство мест, куда их посылали — выхлопная труба системы, куда сбрасывали ненужный, накопившийся ментальный мусор. Сугуру  чувствовал  присутствие проклятого духа— противный шлейф скорби, витавший между стеллажами. Он мог бы уничтожить его почти мгновенно, но в этой скучной, давящей тишине возникло холодное, аналитическое любопытство. Какова механика этого страдания? Из чего именно оно соткано? Его рука, засунутая в карман, разжала пустоту. Из тени у его ног выползла тонкая, как дым, струйка тьмы. Не проклятый дух, а лишь его щупальце, чувствительный усик.

Он отпустил его вглубь, позволив просочиться сквозь трещины в полу, впитать информацию. Отклик пришел волной мерзкой, безысходной печали — образы пожелтевших бланков, штампов «НЕ ДЕЙСТВИТЕЛЕН», бесконечных инвентарных списков, ведущих в никуда. Скука. Вечная, всепоглощающая скука небытия. Гето почти физически поморщился. Какой пошлый, унылый способ существовать. В его внутреннем мире, в той бесконечной темноте, где обитали поглощенные им монстры, было яростное, хищное разнообразие. Здесь же — лишь духовная плесень.

И в этот момент его сознание, всегда отслеживающее несколько потоков информации, зафиксировало едва уловимую вибрацию снаружи. Сёко. Она устанавливала барьер. Он почувствовал не всплеск силы, а аккуратный, тонкий напор её энергии —  живой и стабильной, но сейчас заточенной под раздражающую задачу фильтрации этой гнили. Он ловил её волну часто: лёгкое недовольство миром, которое никогда не перерастало в настоящую горечь, только в ёмкую, меткую колкость. В ней не было тяжести, которая начала отливать свинцом в его собственной душе. Она была… лёгкой. И в своей лёгкости — устойчивой. Ее «Обратная техника» была полной ему противоположностью. Где он забирал и складировал, она восстанавливала и скрепляла. Она была создана для спасения, для удержания мира от распада. А он — для холодной утилизации его отходов. В этом была какая-то нелепая симметрия, которая в присутствии Сатору казалась просто интересным фактом, а сейчас, в этой гнетущей тишине, обретала невесомый, но постоянный груз. Техника Cёко была тонким скальпелем в мире, где чаще нужна была кувалда. Ей было тесно в той роли, что ей досталась, с желанием не исправлять последствия, а влиять на сам ход событий. Он это уважал, понимал эту горечь лучше, чем хотел бы признать. В его собственной технике тоже была пассивная, выжидающая грань — необходимость поглотить, чтобы потом использовать. Но сейчас он был здесь как кувалда. И это было просто. Слишком просто. Секо Иери считала себя инструментом на полке. Он же видел нечто иное: точность, невероятную, почти болезненную чуткость к энергии. Качество, которое сам он давно похоронил под слоями холодной эффективности.

Мысль о Сатору пришла следом, резким контрастом. Если Сёко была точкой ясности, то Годжо был солнцем — слепящим, неудержимым, часто невыносимым. Его отсутствие не было вакуумом. Оно было тенью от отсутствующего солнца — всё та же геометрия пространства, но без источника света. Без него их дуэт с Сёко чувствовался незавершенным, как незакрытый треугольник. И это, как ни странно, заставляло его быть внимательнее к ней. Будто он теперь нёс двойную ответственность за устойчивость системы. Сила Сатору, его шумная, всезаполняющая уверенность создавали другой фон — фон нормальности, где даже очистка архива от скучного проклятия казалась бы почти забавной тренировкой. Теперь же этот фон исчез, обнажив неприкрытую, утилитарную суть их задачи.

Щупальце его проклятия наткнулось на ядро. Гнездо. Не место, а состояние — клубок забытых решений и невыполненных обещаний, свившийся в углу подвального хранилища. Собиратель не боролся. Он просто был — аморфный комок печали. Гето вздохнул, театральности не требовалось. Еще один сгусток человеческой немощи, еще одна флуктуация отрицательных эмоций, которую предстояло аккуратно изъять, как занозу из воспалившейся плоти мира.

Но что-то в этот раз пошло не так.

В тот миг, когда  его проклятая энергия должна была сомкнуться вокруг ядра, проклятие взревело. Не звуком, а вихрем чистой, неоформленной энергии. Оно не просто сопротивлялось — оно отрицало само поглощение. Клубок печали распустился, разорвав свою собственную природу. Волной выброшенного в реальность отчаяния вырвало из полок груды пожелтевших отчетов, вздыбило и раскрошило деревянные стеллажи, взломало бетонный пол веером трещин. Его пальцы  лишь на мгновение скользнули по краю убегающей тьмы. Она не была гладкой. Она была колючей, как зазубренная память, как сожаление, о которое постоянно цепляешься. Запоздалая попытка. Неловкая. Человеческая, почти. Это был не уход. Это был побег, наполненный внезапно обретенной  жаждой жизни — даже такой уродливой и жалкой.

«Надоело», — пронеслось  в голове, сухо и четко, заглушая грохот. Не эмоция, а констатация факта. Сбой в отлаженном процессе.

Проклятие устремилось вверх, прочь из подвала, Гето — за ним, вгрызаясь в его затихающий след. Чувствуя, как оно слепо бьется о барьер, все еще надеясь ускользнуть. И тут — выброс проклятой энергии. Где-то на одном уровне. Приглушенный, но чистый, как хрусталь, Сугуру узнал  мгновенно - Сёко. Её техника - искусный разрез. Один резкий, ясный звук, перерезающий гнилые связи. Она справилась сама. Облегчение ударило в самое подреберье — острое, стремительное, почти болезненное. Словно Сугуру забыл дышать, и вот наконец вдохнул. На миг всё стало легче.

Миг длился меньше, чем сердцебиение.

Потому что след, за которым он гнался, внезапно дернулся — не ослабел, а сжался, налился новой, более густой яростью. Словно отсекли одну голову, а из раны полезли две. Облегчение было раздавлено. Не тяжестью, а тишиной. Тишиной, в которой звон от чистой ноты Сёко растворился, и остался только гул — низкий, идущий уже не сверху, а из самых глубин этого места.

ЧТО-ТО ЯВНО ПОШЛО СОВСЕМ НЕ ТАК.

Мир сдавили. Гето не дрогнул, лишь мышцы спины и плеч напряглись, как у зверя, готовящегося к прыжку. Его внутренний монолог, до этого размеренный и безэмоциональный, мчался вперед, оставив анализ. Барьер рядом у выхода. Она одна. Ей нужно отступление.
Он двинулся, преодолевая сопротивление спёртого воздуха, когда его шаги отдались в искаженной акустике зала тяжело и грубо. К точке, где находилась его ответственность. Их взгляды встретились. В широких глазах Сёко он прочел страх, уже переплавляемый в сталь воли. Хорошо. Страх — приемлемо. Паника — нет. Он кивнул, коротко, почти неразличимо. Сообщение было ясно: Вижу. Действуем.

Пространство содрогалось, рвалось, как гнилая ткань. Он не побежал к ней, рванулся, отсекая область перед собой, не для атаки, а для грубого, силового проталкивания сквозь искажение, кидая проклятия. Они поглощали диссонанс реальности, на миг выстилая ему дорогу жуткой, зыбкой прослойкой, на которую можно было ступить.  Его собственная энергия кричала от напряжения, барьер трещал по швам. Сугуру достиг её до того, как тоннель мог перестать существовать, рука схватила за локоть — нежно, но неоспоримо твёрдо, с готовностью в любой момент выдернуть ее из этого расползающегося дерьма .Стальная решимость выдрать, вырвать, вернуть любой ценой. Готовность разломать эту пасть искажения, если потребуется, костяшками пальцев.

— Не смотри на него, — его голос прозвучал глухо, но чётко, сквозь давящую немоту. — Смотри под ноги. Держи барьер только под собой.

Их спасительная дверь, тот самый запасной выход, который должна была охранять Иери, больше не существовала. На ее месте зиял провал в абсолютную черноту — не отсутствие света, а нечто плотное, вязкое, словно деготь. И оно медленно, но неотвратимо расширялось, пожирая остатки привычного мира. Нарыв на потолке за их спинами заурчал. Это был не звук, а вибрация, пронизывающая все тело, заставляющая сжиматься внутренности. Сугуру, вскинув ладонь, нацелился на него, на саму искажённую концепцию — на растянутость пространства, на неестественную длину пути. Его техника пожирала саму энергию и форму.

Это было похоже на то, как пытаешься выпить море. Давящая, чужеродная тяжесть хлынула в него, не кристаллизуясь в духа, а рассеиваясь дикой болью по нервным окончаниям. Он ощущал, как трещат по швам его внутренние резервуары. Но расплывающиеся контуры тоннеля дрогнули. Путь от них до двери не сокращался, но стены коридора становились твёрже, переставая течь.

Он дал им шанс, купил  несколько секунд нормальной геометрии, поглотив не духа, а часть самой логики ловушки. Ценой была чудовищная нагрузка. Кровь хлынула у него из носа, тёплая и солёная. Воздух снова начал меняться. Давление скачкообразно выросло, заложило уши. Гравитация на мгновение ослабла, и они почувствовали, как пятки отрываются от пола, а желудок подползает к горлу. Потом их с силой швырнуло вниз, колени с грохотом ударились о бетон. Твердость вернулась — насмешливая, временная. Пол под ногами теперь казался тонкой коркой над бездной.

— Вверх! — Голос Гето, наконец прорвавший молчание, прозвучал хрипло, но с неоспоримой командной интонацией. Он не смотрел на нее, но его пальцы так же сжимали ее руку. Взгляд был прикован к винтовой лестнице, ведущей на следующий этаж. Лестница была искажена, ее ступени изгибались, как ребра больного животного, но она еще существовала. Это был не выход. Это была отсрочка. Они побежали. Вернее, поползли, карабкались, продирались сквозь сгущающуюся среду. Проклятие-собиратель было лишь симптомом. Раковая опухоль, пустившая метастазы в саму реальность архива, теперь проявлялась в полную силу. Идеи, вывернутые наизнанку, обрушивались на них точечно: участок пола внезапно становился скользким, как мысль, пространство перед лицом уплотнялось до резины.

Они ворвались на второй этаж — в огромный зал с еще одним строем стеллажей, уходящим в болезненную желтую даль. Здесь тишина сменилась гулом — низким, навязчивым, как шум в голове при высокой температуре. Книги и папки на полках шевелились, перелистывая сами себя со скоростью пулеметной очереди, их страницы мелькали белыми вспышками. Информационный шторм. Белый шум из забытых слов.

Гето остановился, наконец отпустив руку Иери и  опершись рукой о стеллаж. Его плечи тяжело вздымались. Он вытер ладонью лоб, и Сёко увидела, что пальцы у него дрожат. Мельчайшая, но красноречивая деталь.

— Бежать бесполезно, — сказал он спокойно. — Оно разожралось слишком сильно. Границы его реальности уже за стенами здания. То, что изначально привлекло сюда слабое проклятие-собиратель как падальщика. Настоящий хозяин этого места.

Гул внезапно стих. Наступила тишина, еще более зловещая. Со всех концов зала, из-за стеллажей, из щелей в полу, на них уставились глаза. Не глаза существ. Глаза, проступившие на корешках книг, на пятнах влаги, на собственных тенях. Сотни неподвижных, бездумных зрачков, наблюдающих.

Гето выпрямился. Дрожь в руках исчезла. Вся его тяжесть, всё молчаливое бремя, казалось, сконцентрировалось в один плотный, холодный шар воли. Он посмотрел на Сёко, и в этом взгляде не было ни просьбы о помощи, ни прямого приказа. Было предложение. Признание ее наличия здесь, в аду, наравне с ним.

— Мы должны найти и как можно ближе подобраться к ядру и разрушить его. Оно будет в самом плотном скоплении. Там, где реальность искажена сильнее всего. А после... — он сделал паузу, — твоя техника обратит распад вспять. На миг. Не на восстановление. На паузу. Без этого мгновения нас раздавит коллапсирующая реальность. Не уверен, что оно не сожрет мои  защитные проклятия.
Поэтому я отведу удар. Ты создашь брешь. Ровно на выход.

Он не просил ее быть санитаром. Он просил ее быть последней нитью, которая не даст разбитому миру рассыпаться в момент смерти проклятия и похоронить их под обломками. Ее «Обратная техника». Не для исцеления мира. Для их мгновенного, хрупкого спасения.

Безграничность Сатору решила бы все гораздо быстрее. Но его здесь нет, смирись.

- Ты уже потратила достаточно много проклятой энергии, сможешь?

Сугуру оценивающе осмотрел её. «Держится», — мелькнуло в голове. Но главный вопрос висел в воздухе незримо: сколько ещё у них есть, чтобы собраться с силами перед новым ударом? Он вытер остатки крови у себя на лице рукавом формы.

Летящий кулак вынуждает начать движение на пресечение.
— Не смей! – Третья ката: Палящая вселенная – взметнувшееся алое лезвие рисует огненную сансару, устремляясь напрямую в выставленную руку сверху вниз и острое чувство дежавю горчит на языке и щиплет в глазах. Не дать, не позволить этой демонической разрушительной силе сравнять храмовый комплекс с землей и сделать из поселения братский склеп погребенных заживо женщин, детей и стариков.

Клинок оборачивает почти полный круг, уже ложась огненным хлыстом в открытую ладонь, как Кёджуро сдвигает собственные пятки, инерцией дыхания в обратном вращении, поднимающимся от стоп до сомкнутых на рукояти ладоней, меняет траекторию движения ничирин на ничтожные миллиметры, отсекая пальцы третьей высшей луны по вторую фалангу и рассеивающееся пламенное кольцо опаляет щеку и грудь демона, жаровым выдохом, словно в ответ на его недавний близкий выпад, заставляя рвать дистанцию между ними еще в один шаг. Еще в один вздох, разгоняющий искры бушующий стихии прямо по венам, сдерживаемая хашира аура рвется наружу разъяренным тигром, алым контуром растекаясь подле стоп словно лава. «Рано».

Кёджуро не мог отринуть все только ради встречи с Высшей Луной, не мог игнорировать прямой наказ Почтенного Главы, как бы не хотелось уже заполнить фантомную пробоину в груди ответами на еще не сформированные вопросы, как бы не хотелось сложить разбросанные паззлы своих мыслей в единую и четкую картинку. Ночь у поезда размыла не только его взор, но вновь посягнула на привычные границы красных линий допустимого и значимого. Ренгоку Кёджуро – потомственный хашира, что не страшился ни смерти, ни жизни, которую сам для себя избрал, ни демонов Кибуцуджи, ни демонов в человеческом обличии, ни собственных, коих уже давно усмирило внутреннее пламя, не страшился боли или тяжести земного бытия. Но то единственное, что видел истребитель, прибывая в родовое поместье Ренгоку, то единственное, что уничтожало даже самых сильных изнутри хуже любого яда и пожирало страшнее любого демона – надломленность. Зияющая рана, что не стягивалась даже со временем, обращая стойкость в груз, придавливающий к земле, лишающий смысла и огня.
Когда мечник пришел в себя в то утро, спустя недели после сражения, не в силах вдохнуть без свиста, он ощутил ее – дышащую в затылок надломленность, что была в сто крат ужасней смерти, что была прообразом этой смерти, ликом, мерилом и эталоном. Смерть не имеет отношения к телу, только к духу. И Ренгоку не собирался сдаваться той же тьме, что поглотила его отца без единого демона извне, оставив едва узнаваемую оболочку.

И прямая как его клинок ничирин логика подсказывала — кто сломал — тот и чинит. Вместе с ребрами на стыке их ярости треснуло что-то еще, покалывая под грудиной раскалённой иглой, что-то, чему Кёджуро просто не находил название, но чувствовал всем нутром, что-то, что с тройной силой гнало его, побуждая оттачивать ката и свою подготовку до каждого отмеренного вздоха и каждый этот вздох он посвящал своему выбору, своему долгу и своей миссии – уничтожить Третью Высшую Луну. Один на один, не подвергая опасности ни молодых мечников, не знававших демоническую гниль хашира. Аказа – это нечто личное, заноза под ногтем, нарывающая до крови, смешанной с гноем, это морозный ожог, что лишает конечность кровотока, но оставляет шлейф неутихающей боли. Это мысль, которую Кёджуро не зовет, но она все равно приходит…

— Вы бог?

Вопрос, что застал его врасплох, но не смог лишить его лица той невозмутимости, которой обладала поверхность озера в безветренный день. Вопрос, на который он не торопился отвечать, вглядываясь в незнакомые ему черты и пытаясь разгадать суть этого неожиданного порыва. При этом было совершенно неважно, что он не причислял себя к божественному пантеону — его природа была всецело пропитана властью, столь же неоспоримой, как законы мироздания, но она была иной, далёкой от надменного блеска небесных чертогов, что распоряжались судьбами всего живого с бесстрастием падающей гильотины, стремясь обуздать не только ход времени, но и принципы жизни и смерти. Там, наверху, жаждали абсолютного контроля, безжалостно выжигая всё, что не вписывалось в их каноны, и налагая оковы на естественный процесс эволюции. Его же власть не искала подобного господства — она была подобна самому океану: неодолимая, не знающая преград, позволяющая жизни течь и меняться, вместо того чтобы превращать её в застывший монумент чьей-то прихоти. Ведая о том, какой кровавый след тянулся за Селестией сквозь эпохи, Нёвиллет не испытывал ни малейшего желания стоять подле неё. Эта близость для него была подобно яду, впрыснутому в чистый источник, оскверняющий его безупречность. Но в настоящее время он был вынужден признать, что божественная длань, занесенная над Тейватом, по-прежнему вершила судьбы по собственному произволу.

Его молчание затянулось, а женщина тем временем продолжила говорить. Он прислушался, надеясь узнать больше о сложившейся ситуации, однако продолжал изучать её облик. Его внимание цеплялось за каждую деталь образа незнакомки: её волосы, подобные саргассовым нитям, переливающимся золотом в озёрных водах, и бледную, словно морская пена, кожу. Но более всего его занимал необыкновенный цвет её глаз. Один сиял холодом берилловых раковин, сокрытых в глубине лазурных гротов, в другом же теплился мягкий, медовый свет, напоминающий сердцевину маркота. Такая примечательная гетерохромия невольно заставила его вспомнить глаза той, что, будучи преданной великой цели, исполняла свою трагичную роль до самого финала пьесы, не ожидая аплодисментов. О, как подчас были полны смятения те чистые и добрые глаза. Смахнув это лёгкое наваждение, юдекс обратился к потерянной женщине. Его голос внушал то редкое чувство безопасности, которое в шторм дарила кораблям тихая гавань.
— Госпожа Мелиноя... хотя, быть может, мне стоило бы обращаться к Вам в соответствии с Вашим титулом принцессы, — он призадумался на мгновение, но потом продолжил, — Так или иначе, Вам будет полезно узнать, что Вы сейчас находитесь в месте под названием Кур-де-Фонтейн. Вам повезло, что первыми Вас нашли мелюзины. Судя по всему, Ваше появление в городе вызвало большой переполох. Испуганные жители вряд ли показались бы Вам любезными. Хотя мне всё ещё интересно каким образом Вам удалось так сильно напугать их... Насколько я вижу, это не было Вашим первоначальным намерением. 
— Месье Нёвиллет, госпожа Мелиноя действительно не хотела навредить жителям Фонтейна, — нашлась одна из мелюзин после долгого молчания, — Она потерялась, но мы действительно не знаем путь к тому месту, в которое она хотела попасть... в Тар... Тарара... э-э... а как называлось то место, куда Вы хотели попасть?
— Тартар! Она хотела попасть в Тартар! Надия, ты опять забыла! — отозвалась другая.
— Да... простите.
— Ничего страшного, Надия. Не вини себя, — успокоил поникшую малышку Нёвиллет и снова обратил свой взгляд на потерянную гостью, — Значит, Вы держите путь в место под названием Тартар? Я хорошо знаю районы Фонтейна, поэтому с уверенностью могу Вас заверить, что места с подобным названием у нас нет. Но если Вы можете рассказать о нём поподробнее, возможно, я смогу Вам помочь... — на этом моменте он вспомнил, что не представился как следует и поспешил исправиться, — Я верховный судья или же «юдекс» Фонтейна, но Вы можете называть меня просто по фамилии — Нёвиллет. Что же до моей природы... В законодательстве Фонтейна отсутствует положение, налагающее запрет на занятие должности верховного судьи несмертными существами или представителями иных долгоживущих рас. В сложившейся ситуации иное вряд ли должно играть какую-то роль.
— Месье Нёвиллет, Вы же не отправите госпожу Мелиною в тюрьму? 
— Тюремное заключение в Фонтейне является мерой наказания только за доказанное преступление. Из того, что я знаю о ситуации, произошедшее можно отнести лишь к непредвиденному нарушению общественного спокойствия, возникшему вследствие недоразумения, поэтому беспокоиться не стоит. Но всё же я бы попросил госпожу Мелиною пройти со мной, дабы мы могли решить, как надлежит поступить дальше. От Вас не потребуется ничего, кроме честного изложения обстоятельств Вашего появления. Нам необходимо лишь зафиксировать факт Вашего пребывания в пределах Кур-де-Фонтейна и убедиться, что Ваша безопасность, как и покой наших граждан, более не подвергнутся угрозе.

Нёвиллет. Значит, вот как в быту зовут Владыку Гидро? Это обещало быть интересным.

Моракс мягко улыбнулся, едва заметно качнув головой, давая понять, что его нисколько не отвлекли. В самом деле, прошлое следовало оставить в прошлом и двигаться дальше. Однако терять память о событиях, ставших частью его самого, ему не хотелось. Пусть Цзи Бай тогда и была несовершенной, она оставалась верной напарницей и подругой. Как и Гуй Чжун… Мысли об Архонте Пыли он предпочёл отодвинуть. Даже спустя века рана не зажила — она не должна была закончить так. Как и яксы, которых он некогда считал почти что своими детьми, своей настоящей семьёй.

Воспоминания о том, как они с Владыкой Камня и Меногиасом порой наслаждались чашкой чая из Цяоин в обители адептов, до сих пор отзывались тихой печалью. Он потерял слишком многих… И, несмотря на новые знакомства, Чжун Ли так и не научился не привязываться к людям. Рано или поздно они все покидают его, а он… Лишь теперь он начал по-настоящему ценить саму жизнь. Смерть от старости ему была недоступна, а уничтожить его обычным способом — почти невозможно. Оставалось лишь надеяться, что он не утратит рассудок, как когда-то его верный друг Аждаха, утонув в ярости, способной сравнять Гавань Ли Юэ с землёй.

Приглашающе махнув рукой, мужчина указал направление и пошёл бок о бок со своим новым знакомым, внимательно слушая его и задумчиво глядя вдаль. Лёгкий ветерок принёс с собой в низину не только тонкий аромат чайных листьев, но и влажную свежесть земли, а также едва уловимую сладость цветков-сахарков, смешиваясь в мягкий, живой запах горной долины. В отличие от сырого и порой тяжёлого воздуха гавани, здесь хотелось просто молчать и дышать полной грудью, растворяясь в безмятежности, что дарила эта деревня. Хотелось взять в руки чашку, согреть о её бока пальцы, ощутить терпкость местного чая и забыться в тихой, почти невесомой неге.

Однако за внешней лёгкостью скрывалась привычная внимательность. Чжун Ли анализировал слова своего спутника, вновь погружаясь в воспоминания.

Фурина… Фокалорс. Он помнил их визит. И помнил, как предпочёл скрыться от взора Нёвиллета, чтобы не допустить возможного конфликта между древним Гидро Владыкой и Гео Лордом на своей земле.

Но Фурина всё же сумела его отыскать. Они долго говорили — и главным её беспокойством было пророчество о затоплении Фонтейна. И всё же… что-то тогда казалось ему странным. Моракс помнил Фокалорс в самом начале её пути как Архонта. Но в той девушке, что стояла перед ним тогда, ощущалась… неполноценность. Словно она была лишь частью чего-то некогда цельного — как и Цзи Бай в своё время. Любопытно. Ещё более любопытным было то, что именно она порекомендовала его Нёвиллету. Похоже, та её часть, что являлась маской, не хранила памяти о вражде между Изначальными Владыками и Архонтами.

Мужчина сложил руки за спиной, на мгновение задумавшись, прежде чем ответить.

- Всё верно. Моя работа в ритуальном бюро Ван-Шэн заключается в помощи директору Ху и оказании разнообразных… услуг. Порой, сопровождая потерянные души в их последний путь, мы и сами находим пищу для размышлений. Вероятно, именно поэтому госпожа Фурина столь благосклонно отозвалась обо мне.

Он слегка улыбнулся.

- Однако уверяю вас, мой слог весьма скромен по сравнению с лучшими рассказчиками гавани. Доводилось ли вам слышать о Тяне Железном Языке? По моему мнению, он один из величайших мастеров повествования.

Указав на второй этаж чайной, где располагались гостевые столики, Чжун Ли пропустил Нёвиллета вперёд и последовал за ним. Отсюда открывался прекрасный вид на деревню. Само место, укрытое шатром из ветвей плакучей ивы, казалось почти волшебным — словно даже обычное чаепитие здесь превращалось в особый ритуал. Кроме того, он прекрасно знал: здесь подают тот самый фирменный чай Цяоин, заваренный по старинному методу.

- С удовольствием приму приглашение госпожи Фурины, если директор Ху позволит мне взять несколько дней отдыха. Я слышал, что Оперный театр «Эпиклез» славится на весь Фонтейн своими постановками. Буду рад посетить его.

Он слегка склонил голову.

- Не могли бы вы порекомендовать что-нибудь из репертуара? И, пока мы ожидаем чайного мастера, позвольте спросить: знакомы ли вы, мсье Нёвиллет, с искусством заваривания чая? В этих краях оно возведено в ранг настоящего искусства — и, полагаю, вам будет любопытно увидеть его своими глазами.

Кэл не любит тоннели. Есть в них что-то тревожное. Даже если в Силе вокруг все спокойно, ему все равно некомфортно заходить в такое темное пространство с давящими по бокам стенами. В детстве ему казалось, будто бы в них прячутся тени, готовые его схватить, едва он зазевается и ослабит бдительность. Разумеется, детские страхи быстро уходят, стоит начать обучение в Храме. Под присмотром мастера Йоды юнлинги тренируются контролировать свои эмоции, умеют их обуздать, а самые простые — развеять. Они учатся чувствовать Силу, каждую ее крохотную точку, каждый всплеск и ее течение. Тогда все детские страхи перестают иметь значение.

Но Кэлу все-таки неуютно. В этом тоннеле не так уж и темно, приглушенный свет ламп вдоль стен и потолка хотя бы позволяет видеть, куда именно они идут. Здесь все исписано граффити — Кестис уже видел такие места на Корусанте, где-то на нижних уровнях. Там, где здание сената и Храм джедаев, подобного «вандализма» не встретишь, а если спуститься ниже — видна настоящая жизнь республиканцев, которые не принадлежат к элите правящей верхушки.

Интересно, насколько сильно все изменилось при Империи? Он не был в столице с тех пор, как они улетели на «Венаторе» вместе с мастером Тапалом и батальоном клонов освобождать Бракку от сепаратистов. Возможно, там стало гораздо хуже. Больше граффити, больше разрухи, больше голодных жителей в старой и рваной одежде… Или ничего не изменилось. В том, что там нет процветания, стабильности и улучшения условий для жизни и труда, он ничуть не сомневается.

У выхода они встречают группу местных нищих, которые просят денег. Кэл замирает, тоже узнавая голос, а когда поворачивает голову, встречается со столь знакомым ему взглядом. Клоны редко снимали шлемы, но узнать их совсем не сложно. Одно и то же лицо, которое могло быть жутким, но солдаты всячески старались подчеркивать свою индивидуальность. Они хорошо ладили с юным падаваном генерала-джедая Тапала, пока… Пока их обоих не предали.

Кэл молчит, сглатывает и невольно делает шаг в сторону. Не сразу после трагедии он осознал, что нет вины солдат, выполнявших приказ и получивших ложную информацию. Они всего лишь стали винтиками в большом механизме оружия, направленного на то, чтобы сокрушить Орден. Канцлер Палпатин обманул их всех. Обманул всю Республику, Орден, сенат, а еще ходили слухи, что кто-то их всех предал. Наверняка тот человек, что скрывается под устрашающей броней. Цере мало рассказывала про то, что она пережила на Нуре, с Триллой Кэл и вовсе лишний раз не поднимает эту тему — ее внутреннее состояние в Силе все еще слишком нестабильно.
Все это было спланировано, и нельзя винить бластер в том, что кто-то нажал на его спусковой крючок.

Все равно джедай смотрит на постаревшего клона странным взглядом. Они больше не нужны Императору, который набрал себе элитное войско из штурмовиков, их гораздо больше, чем было клонов в батальонах. Жители Империи с промытым ее пропагандой сознанием и готовые положить ради кровавого режима жизнь. Бывшие дети войны теперь такие — сидят в переходах на людных планетах и просят себе денег на еду. Кэлу даже их жаль… Их производили, когда они были нужны, а потом выбросили, словно мусор. Как и джедаев.

Он тоже упускает ощущение угрозы и чуть ли не вздрагивает от неожиданности при виде двух бандитов. Катар и дурос — слишком просто выглядят, чтобы быть охотниками за головами. Скорее всего, местные банды. За пределами космопорта, кажется, власти не слишком хорошо следят за обстановкой на Дайю. Кэл чувствует нерешительность Асоки и ее колебания и понимает ее. Пока лучше попробовать решить все без оружия, но как, если они вдвоем находятся под прицелом?
— Я попробую все уладить… Почти мирно, — он шепчет, наклонившись к тогруте, а потом делает шаг вперед, разводя руками. Единственное его оружие спрятано под длинными полами пончо, и увидеть его в таком полумраке сложно, даже если случайно откроется вид на пояс, где и висит рукоять.

— Эй, парни, может быть, попробуем договориться? — джедай широко улыбается и делает несколько шагов вперед. К Силе прибегать тоже не хочется, но и слишком тушеваться не вариант. В конце концов, ему надо подобраться достаточно близко, чтобы обезоружить их обоих. Клоны не должны заметить, что бластеры из чужих ладоней выпрыгнут сами собой.

Еще шаг, еще один аккуратный шаг, и Кэл нарочно спотыкается, падая вперед, прямо на двоих бандитов, успевая ухватиться за их плечи прежде, чем они смогли сделать шаг назад.
— Простите, тут слишком темно и неровно, — все та же улыбка, он подключает свое обаяние и, вернув себе устойчивое положение, еще раз поднимает обе руки. Со стороны клонов все выглядит так, как будто бы оружие рыжий парень отобрал у этих двоих, едва в него вцепился. На самом деле, Кэл даже не прикоснулся к бластерам, пока они не оказались в его руках.
— Опасные игрушки в вашем возрасте, — невозмутимо, кидая один из бластеров прямо в руки Тано. — А теперь повторите свою просьбу еще раз, а то я не расслышал.

Смерть Эшли сильно подкосила Магнус. Она и сама не подозревала, что это может привести к таким плачевным последствиям, хотя на самом деле никогда всерьез и не задумывалась об этом. Ей совершенно не хотелось думать, что однажды она может остаться без дочери, хотя опасные миссии и постоянный риск не раз наталкивали на подобные мысли. И вот случилось самое страшное, что только могло случиться. Эшли не просто умерла, а перестала существовать. Принять этот факт оказалось крайне тяжело и Хелен едва не потеряла рассудок в попытках доказать, что ее девочка имела шансы уцелеть.
Не хотелось верить, не хотелось отпускать.
Фраза «Ты моя жизнь» была не просто словами — в тот день словно бы прервалась жизнь и самой Магнус, осталась лишь оболочка. Ее тело все еще существовало, функционировало физиологически, мозг все еще был способен мыслить, но внутри образовалась бездонная, разрастающаяся пустота. Словно бы в тот день в волнах Эм-щита растворилась и часть ее самой — еще не обнаруженная наукой и не имеющая названия, но очень важная и едва ли не ключевая. Все ее существо разрывала на мельчайшие кусочки боль, не сравнимая с физической. Люди не могут жить с вырванным сердцем, но Хелен все еще была здесь — могла дышать, двигаться и видеть окружающий мир, теперь навсегда потерявший краски. Наверное, она уже слишком давно не человек и в ней больше от вампиров, потому-то смерть обходит ее стороной, каждый раз забирая тех, кто рядом. Теперь костлявая отобрала самое ценное и дорогое, что только было.
Она жила на свете долго, непозволительно долго для человеческого существа. Физическое здоровье лишь малая часть того, что нужно для долголетия. Многие мечтают о бессмертии, не подозревая обо всех его последствиях, самое страшное из которых — смерть. Однажды настает момент, когда запускается механизм, противостоять которому невозможно. Близкие и любимые люди начинаю угасать и покидать этот мир один за другим, и этот процесс ускоряется до тех пор, пока не остается рядом никого. Увы, человек не машина и не может с легкостью отказаться от чувств и эмоций. Есть лишь два варианта — навечно скрыться ото всех или научиться не проявлять того, что творится в душе, скрывая все это под циничной и безразличной маской.
Хелен потеряла многих, слишком многих, чтобы не научиться ценить чужие жизни. Чтобы не научиться не привязываться к людям. И все же в какой-то момент одиночество стало слишком невыносимым. Теперь же все изменилось окончательно и бесповоротно — последний огонек надежды окончательно угас, оставив ее в кромешной темноте. Потому так хотелось найти причину, пусть самую бредовую и невозможную, крохотный шанс, что Эшли могла уцелеть. В какой-то момент это стало идеей фикс, затмевая глас разума и погружая Магнус в пучину безумия. И лишь Уиллу удалось достучаться до нее и вытащить из пропасти, в которую она начала падать.
С похорон прошло несколько дней, но женщина все еще балансировала на грани безумия, блуждая по тонкому льду, хоть внешне теперь это и было незаметно. Она с головой погрузилась в работу, пытаясь то ли отвлечься от собственных мыслей, то ли наоборот утонуть в них окончательно. Дела «Убежища» по инерции продолжали тянуть ее вперед, но почти все она делала на автомате, превратившись в робота, забывая об отдыхе и пище. Хелен изо всех сил старалась загрузить себя настолько, чтобы потом от переутомления и усталости ей даже не снились сны, ведь в них всегда было лишь два сценария — либо повторялся момент смерти Эшли и женщина просыпалась с бьющимся о грудную клетку сердцем и стекающим по щекам слезами, либо все было настолько хорошо, что возвращаться в реальность не хотелось.

Кэл не любит тоннели. Есть в них что-то тревожное. Даже если в Силе вокруг все спокойно, ему все равно некомфортно заходить в такое темное пространство с давящими по бокам стенами. В детстве ему казалось, будто бы в них прячутся тени, готовые его схватить, едва он зазевается и ослабит бдительность. Разумеется, детские страхи быстро уходят, стоит начать обучение в Храме. Под присмотром мастера Йоды юнлинги тренируются контролировать свои эмоции, умеют их обуздать, а самые простые — развеять. Они учатся чувствовать Силу, каждую ее крохотную точку, каждый всплеск и ее течение. Тогда все детские страхи перестают иметь значение.

Но Кэлу все-таки неуютно. В этом тоннеле не так уж и темно, приглушенный свет ламп вдоль стен и потолка хотя бы позволяет видеть, куда именно они идут. Здесь все исписано граффити — Кестис уже видел такие места на Корусанте, где-то на нижних уровнях. Там, где здание сената и Храм джедаев, подобного «вандализма» не встретишь, а если спуститься ниже — видна настоящая жизнь республиканцев, которые не принадлежат к элите правящей верхушки.

Интересно, насколько сильно все изменилось при Империи? Он не был в столице с тех пор, как они улетели на «Венаторе» вместе с мастером Тапалом и батальоном клонов освобождать Бракку от сепаратистов. Возможно, там стало гораздо хуже. Больше граффити, больше разрухи, больше голодных жителей в старой и рваной одежде… Или ничего не изменилось. В том, что там нет процветания, стабильности и улучшения условий для жизни и труда, он ничуть не сомневается.

У выхода они встречают группу местных нищих, которые просят денег. Кэл замирает, тоже узнавая голос, а когда поворачивает голову, встречается со столь знакомым ему взглядом. Клоны редко снимали шлемы, но узнать их совсем не сложно. Одно и то же лицо, которое могло быть жутким, но солдаты всячески старались подчеркивать свою индивидуальность. Они хорошо ладили с юным падаваном генерала-джедая Тапала, пока… Пока их обоих не предали.

Кэл молчит, сглатывает и невольно делает шаг в сторону. Не сразу после трагедии он осознал, что нет вины солдат, выполнявших приказ и получивших ложную информацию. Они всего лишь стали винтиками в большом механизме оружия, направленного на то, чтобы сокрушить Орден. Канцлер Палпатин обманул их всех. Обманул всю Республику, Орден, сенат, а еще ходили слухи, что кто-то их всех предал. Наверняка тот человек, что скрывается под устрашающей броней. Цере мало рассказывала про то, что она пережила на Нуре, с Триллой Кэл и вовсе лишний раз не поднимает эту тему — ее внутреннее состояние в Силе все еще слишком нестабильно.
Все это было спланировано, и нельзя винить бластер в том, что кто-то нажал на его спусковой крючок.

Все равно джедай смотрит на постаревшего клона странным взглядом. Они больше не нужны Императору, который набрал себе элитное войско из штурмовиков, их гораздо больше, чем было клонов в батальонах. Жители Империи с промытым ее пропагандой сознанием и готовые положить ради кровавого режима жизнь. Бывшие дети войны теперь такие — сидят в переходах на людных планетах и просят себе денег на еду. Кэлу даже их жаль… Их производили, когда они были нужны, а потом выбросили, словно мусор. Как и джедаев.

Он тоже упускает ощущение угрозы и чуть ли не вздрагивает от неожиданности при виде двух бандитов. Катар и дурос — слишком просто выглядят, чтобы быть охотниками за головами. Скорее всего, местные банды. За пределами космопорта, кажется, власти не слишком хорошо следят за обстановкой на Дайю. Кэл чувствует нерешительность Асоки и ее колебания и понимает ее. Пока лучше попробовать решить все без оружия, но как, если они вдвоем находятся под прицелом?
— Я попробую все уладить… Почти мирно, — он шепчет, наклонившись к тогруте, а потом делает шаг вперед, разводя руками. Единственное его оружие спрятано под длинными полами пончо, и увидеть его в таком полумраке сложно, даже если случайно откроется вид на пояс, где и висит рукоять.

— Эй, парни, может быть, попробуем договориться? — джедай широко улыбается и делает несколько шагов вперед. К Силе прибегать тоже не хочется, но и слишком тушеваться не вариант. В конце концов, ему надо подобраться достаточно близко, чтобы обезоружить их обоих. Клоны не должны заметить, что бластеры из чужих ладоней выпрыгнут сами собой.

Еще шаг, еще один аккуратный шаг, и Кэл нарочно спотыкается, падая вперед, прямо на двоих бандитов, успевая ухватиться за их плечи прежде, чем они смогли сделать шаг назад.
— Простите, тут слишком темно и неровно, — все та же улыбка, он подключает свое обаяние и, вернув себе устойчивое положение, еще раз поднимает обе руки. Со стороны клонов все выглядит так, как будто бы оружие рыжий парень отобрал у этих двоих, едва в него вцепился. На самом деле, Кэл даже не прикоснулся к бластерам, пока они не оказались в его руках.
— Опасные игрушки в вашем возрасте, — невозмутимо, кидая один из бластеров прямо в руки Тано. — А теперь повторите свою просьбу еще раз, а то я не расслышал.

По ногам пробегает сквозняк от хлопнувших в тишине суда высоких деревянных дверей. Минтара оборачивается. Она уже узнает эти лица. И от этого ее нынешнее положение становится во сто крат постыднее.

Зачем они пришли?

Оставили ее в живых, чтобы лицезреть ужасы пыток перед неминуемой казнью? Коварство у дроу ценилось куда выше любой жестокости. Однако девушка неожиданно высказывается в ее защиту, подтверждая невиновность командующей. Лицо Минтары меняется на глазах. Нижнее веко едва заметно приподнимается, глаза слегка округляются, выдавая растерянность. Милосердие — новое, незнакомое доселе дроу чувство. Она еще не знает, как оно выглядит. Но где-то глубоко внутри надеется увидеть его проявление.

Но для бессмертного генерала чужих слов оказывается недостаточно. Кажется, Кетерик принял решение задолго до начала суда, а все происходящее было лишь частью показательной порки, призванной одновременно стать назиданием и внушить страх остальным участникам культа.
Когда звучит приговор, Минтара невольно подается назад, отступая на несколько шагов прочь от трона.

— Нет! Прошу вас, пощадите!

А как же все ее прежние заслуги?
Паладин служила культу верой и правдой. Но этого оказалось недостаточно. Стоило лишь однажды оступиться, и Торм решил избавиться от нее, как от старой вещи, отслужившей свой срок. Истошный крик Минтары о пощаде разносится под сводами высокого зала Лунных Башен. Двое широкоплечих мужчин в тяжелых латах хватают ее под руки и силой волокут в тюрьму под радостное улюлюканье гоблинов и торжествующий взгляд адепта Зарелл.

— Ха-ха... Давай, до свидания!

Смуглая кудрявая гоблинша довольно щурится, скаля частокол мелких острых зубов. Публика жаждет хлеба и зрелищ. Сегодня она получила и того, и другого с избытком.

— Гоблинов тоже убить.

Кетерик поднимается со своего места. Кажется, суд уже успел ему наскучить.

— Что?! Нет!

Гоблин-разведчик явно не ожидал, что гнев генерала коснется и их. Казалось, кровожадность избранника Миркула должна была закончиться на опальной дроу.

— Ах ты старого говна кусок!

Кудрявая гоблинская воительница не собирается ни умирать, ни покорно ждать своей участи. Крепкая коротышка толкает ближайшего стражника, вырывает из его рук алебарду и с размаху швыряет ее прямо в грудь Торму. Со свистом пролетев через весь зал, алебарда вонзается между ребер стального доспеха генерала. Любой смертный согнулся бы от боли и истек кровью. Но наружу выплескивается лишь густая черная жижа. Тот самый запах, что ударил в нос при первом посещении Башен, становится сильнее, насыщеннее, почти невыносимым.
Кетерик ударяется спиной о свой белый костяной трон, но тут же выпрямляется и с той же легкостью, с какой воин стряхнул бы с себя пушинку, вытаскивает алебарду из груди.

— Прошу прощения, мой господин. Она не верующая. Она вне моего контроля, — почтительно ропщет Зарелл, пока черная жижа медленно капает с доспеха на каменный пол.

Тем временем Кетерик неторопливо, но уверенно приближается к вышедшей из-под контроля воительнице. Он бросает алебарду к ее ногам.
Оружие со звоном ударяется о камень. Генерал предлагает ей нанести еще один удар пока гоблинша дрожит.
Любой нормальный человек уже давно умер бы от подобной раны. Размахнувшись, она наносит новый удар — на этот раз по незащищенной шее генерала. Голова остается держаться буквально на волоске. И вновь — ни крови. Ни зловонной черной жижи. Торм спокойно поправляет голову, словно та была всего лишь частью сложного составного доспеха. А затем с размаху обрушивает закованную в тяжелую железную перчатку руку на голову гоблинши. Маленькое тело превращается в кровавое месиво. Трое оставшихся рядом гоблинов содрогаются от ужаса перед бессмертным избранником Миркула. Едкий запах аммиака ударяет в нос всем, кто стоит поблизости. Похоже, кто-то из верных не сумел совладать со страхом перед угрожающей фигурой Кетерика.

— С остальными разделайся, как сочтешь нужным. — Старец небрежно бросает эти слова Зарелл. Затем, словно передумав, останавливается.

— Впрочем, нет. Мы лучше воспользуемся нашей неожиданной гостьей и ее выдающимися творческими талантами. — Низкий бархатный голос Кетерика обращается уже к новоприбывшим.

— Уверен, результаты помогут нашим войскам не забывать о важности дисциплины. — Под полными ужаса взглядами присутствующих Кетерик неторопливо удаляется.

— Приказ генерала понятен? Гоблины теперь твои. Поступай с ними, как знаешь.

В голосе орчихи отчетливо звучат язвительные нотки, прежде чем она следует за генералом. Кажется, она и сама была бы не прочь устроить показательную казнь. Минтара почти мертва. Но даже сейчас Кетерик вновь отдал предпочтение кому-то другому.

Нёвиллет. Значит, вот как в быту зовут Владыку Гидро? Это обещало быть интересным.

Моракс мягко улыбнулся, едва заметно качнув головой, давая понять, что его нисколько не отвлекли. В самом деле, прошлое следовало оставить в прошлом и двигаться дальше. Однако терять память о событиях, ставших частью его самого, ему не хотелось. Пусть Цзи Бай тогда и была несовершенной, она оставалась верной напарницей и подругой. Как и Гуй Чжун… Мысли об Архонте Пыли он предпочёл отодвинуть. Даже спустя века рана не зажила — она не должна была закончить так. Как и яксы, которых он некогда считал почти что своими детьми, своей настоящей семьёй.

Воспоминания о том, как они с Владыкой Камня и Меногиасом порой наслаждались чашкой чая из Цяоин в обители адептов, до сих пор отзывались тихой печалью. Он потерял слишком многих… И, несмотря на новые знакомства, Чжун Ли так и не научился не привязываться к людям. Рано или поздно они все покидают его, а он… Лишь теперь он начал по-настоящему ценить саму жизнь. Смерть от старости ему была недоступна, а уничтожить его обычным способом — почти невозможно. Оставалось лишь надеяться, что он не утратит рассудок, как когда-то его верный друг Аждаха, утонув в ярости, способной сравнять Гавань Ли Юэ с землёй.

Приглашающе махнув рукой, мужчина указал направление и пошёл бок о бок со своим новым знакомым, внимательно слушая его и задумчиво глядя вдаль. Лёгкий ветерок принёс с собой в низину не только тонкий аромат чайных листьев, но и влажную свежесть земли, а также едва уловимую сладость цветков-сахарков, смешиваясь в мягкий, живой запах горной долины. В отличие от сырого и порой тяжёлого воздуха гавани, здесь хотелось просто молчать и дышать полной грудью, растворяясь в безмятежности, что дарила эта деревня. Хотелось взять в руки чашку, согреть о её бока пальцы, ощутить терпкость местного чая и забыться в тихой, почти невесомой неге.

Однако за внешней лёгкостью скрывалась привычная внимательность. Чжун Ли анализировал слова своего спутника, вновь погружаясь в воспоминания.

Фурина… Фокалорс. Он помнил их визит. И помнил, как предпочёл скрыться от взора Нёвиллета, чтобы не допустить возможного конфликта между древним Гидро Владыкой и Гео Лордом на своей земле.

Но Фурина всё же сумела его отыскать. Они долго говорили — и главным её беспокойством было пророчество о затоплении Фонтейна. И всё же… что-то тогда казалось ему странным. Моракс помнил Фокалорс в самом начале её пути как Архонта. Но в той девушке, что стояла перед ним тогда, ощущалась… неполноценность. Словно она была лишь частью чего-то некогда цельного — как и Цзи Бай в своё время. Любопытно. Ещё более любопытным было то, что именно она порекомендовала его Нёвиллету. Похоже, та её часть, что являлась маской, не хранила памяти о вражде между Изначальными Владыками и Архонтами.

Мужчина сложил руки за спиной, на мгновение задумавшись, прежде чем ответить.

- Всё верно. Моя работа в ритуальном бюро Ван-Шэн заключается в помощи директору Ху и оказании разнообразных… услуг. Порой, сопровождая потерянные души в их последний путь, мы и сами находим пищу для размышлений. Вероятно, именно поэтому госпожа Фурина столь благосклонно отозвалась обо мне.

Он слегка улыбнулся.

- Однако уверяю вас, мой слог весьма скромен по сравнению с лучшими рассказчиками гавани. Доводилось ли вам слышать о Тяне Железном Языке? По моему мнению, он один из величайших мастеров повествования.

Указав на второй этаж чайной, где располагались гостевые столики, Чжун Ли пропустил Нёвиллета вперёд и последовал за ним. Отсюда открывался прекрасный вид на деревню. Само место, укрытое шатром из ветвей плакучей ивы, казалось почти волшебным — словно даже обычное чаепитие здесь превращалось в особый ритуал. Кроме того, он прекрасно знал: здесь подают тот самый фирменный чай Цяоин, заваренный по старинному методу.

- С удовольствием приму приглашение госпожи Фурины, если директор Ху позволит мне взять несколько дней отдыха. Я слышал, что Оперный театр «Эпиклез» славится на весь Фонтейн своими постановками. Буду рад посетить его.

Он слегка склонил голову.

- Не могли бы вы порекомендовать что-нибудь из репертуара? И, пока мы ожидаем чайного мастера, позвольте спросить: знакомы ли вы, мсье Нёвиллет, с искусством заваривания чая? В этих краях оно возведено в ранг настоящего искусства — и, полагаю, вам будет любопытно увидеть его своими глазами.

В первый год своего уединения Шэнь Цинцю был вынужден наконец научиться готовить. Его стряпня по-прежнему не шла ни в какое сравнение с шедеврами кулинарного искусства от Ло Бинхэ, но вкус становился всё более приемлемым и даже с претензией на утончённость, а кроме того, само занятие необычайно умиротворяло, позволяя привести в порядок мысли.

Поначалу Шэнь Цинцю всерьёз опасался, что не удовлетворившись его смертью, Ло Бинхэ каким-то образом прознает, что его учитель на самом деле жив. Как? Да разве Шан Цинхуа станет держать язык за зубами! Его даже запугивать не понадобится, этот жалкий предатель сам выложит всё, как на духу. И тогда Ло Бинхэ, ведомый жаждой мести и дрянным сюжетом, из-под земли его достанет, несмотря на то, что Шэнь Цинцю сам оттуда выбрался в буквальном смысле слова. А выбравшись, он дал дёру подальше от великих школ Центральной равнины. Страх перед участью стать человеческой палкой гнал его в самую глушь континента, куда даже слух о событиях в Цзиньлане и Хуаюэ не долетали.

Во второй год своего уединения Шэнь Цинцю уже настолько освоился в бамбуковой хижине, которую возвёл для себя в пустынной роще по образу и подобию своего жилища на пике Цинцзин, что решил обогатить интерьер и взялся за кисть. Сначала он тренировался на веерах. Привычный аксессуар здесь утратил актуальность — больше не перед кем было сохранять лицо и скрывать настоящие эмоции, а тень от рощи дарила прохладу даже в самый жаркий день. Зато теперь стены украшали расписные веера различных размеров, от совсем маленьких, почти кукольных, до больших — в человеческий рост. Миниатюрные горные пейзажи и фантастические сцены из какого-то — вполне определённого — романа. Это тоже успокаивало. В прошлой жизни Шэнь Цинцю и не подозревал в себе такой талант к живописи.

Проводя значительную часть в длительной медитации, он заметил, что это его новое тело обладает исключительными духовными свойствами. Таким должно было быть тело его предшественника, если бы не некоторые изъяны в совершенствовании и «неисцелимый». Он словно вечный аккумулятор на подзарядке, у ёмкости которого нет предела, и ему некуда было направить такой заряд духовной энергии. Теперь он, пожалуй, даже смог бы противостоять главному герою, конечно, если бы не сюжетный костыль в виде ореола крутости. Но Шэнь Цинцю даже не по этой причине стремился избежать новой встречи с Ло Бинхэ. Злость на себя, злость на свою роль сюжетной функции для возвышения главного героя, что заставила его так обойтись с учеником, не позволяли надеяться на нормальное возвращение. А лишаться конечностей по-прежнему не хотелось.

Поэтому, утешая себя мыслью, что сейчас у Ло Бинхэ всё хорошо, и он идёт предписанной ему дорожкой к зениту славы, Шэнь Цинцю продолжал заниматься тем, о чём всегда мечтал — в уединении медитируя и совершенствуясь, изучая бесконечное количество волшебных растений этого мира, автор которого не удосужился раскрыть их свойств, и даже пытаясь кое-что выращивать самостоятельно.

В третий год поляна, на которой стояла бамбуковая хижина, полностью преобразилась, и окружающая роща стала напоминать дивный сад, в котором в разное время дня и ночи и в каждый сезон цвели новые цветы и созревали новые плоды. Если бы кто-нибудь пришёл звать Шэнь Цинцю вернуться в мир, он ответил бы, как тот император: “Если бы вы видели, какую хрустальную капусту я вырастил, вы бы перестали меня уговаривать”.

Капуста и впрямь удалась на славу, на поляну стали заглядывать солнечные кролики-единороги, чтобы полакомиться ею. Существа безвредные и может быть даже чем-то полезные, но пугливые. Они подходили близко только когда Шэнь Цинцю сидел неподвижно в позе лотоса и медитировал, мгновенно оказываясь на другом конце поляны, стоило ему только открыть глаза.

Шэнь Цинцю культивировал чистую духовную энергию, потому это место становилось привлекательно и для других созданий. Однако когда к нему в хижину вломился волчий вепрь, он задумался над тем, чтобы возвести вокруг своего жилища какие-то отпугивающие защитные барьеры. Люди в этой глухомани не ходили, роща была надёжно защищена скалами со всех сторон, и вела сюда только одна узкая горная тропка, а волчий вепрь от волка имел только заднюю часть туловища, спереди имея весьма травоядное рыло, хоть и с торчащими клыками размером с полруки. Но существовали в этом мире и паразиты, которые питались светлой энергией, которые высасывали её досуха будь то из живого существа или священного места.

Шэнь Цинцю возвёл защитную формацию вокруг всей рощи, а в центре поляны, перед хижиной, вырыл пруд, в центре которого посадил с большим трудом добытое семя священного лотоса кристальной истины. Оно должно было взойти через год.

«Эх, блять», — других мыслей, глядя на прикид от Французика, у нее нет. Сомнений, что он подошел к задаче с полной самоотдачей, не было, но… блять, нет, это пиздец.

Подростковая одежда, подобранная мужчиной, нельзя сказать, что выглядела сильно к месту: вместо банальной школьной формы или хотя бы худи оверсайз выбор мужчины пал на клетчатую мини-юбку, гольфы выше колена и белую жилетку, которая едва ли сходилась на девушке. Черная кепка с надписью LA была вершиной модного приговора. Видимо, именно она должна была окончательно убедить всех вокруг, что перед ними не половозрелая женщина, бывшая участница Семерки, засветившаяся во всех новостях, а действительно проблемный ребенок с тяжелой судьбой.

В совокупности это выглядело настолько плохо, что Энни на секунду задумалась, не является ли это отдельной частью плана: если охрана и обратит на них внимание, то исключительно из жалости к униженному человеческому достоинству.

Старлайт повернулась боком, потом обратно, машинально одернула край юбки. Переодевания по чужой указке возвращали ее в прошлое: сначала за нее решала мать, затем — Vought. Разница была лишь в том, что тогда все называлось не маскировкой, а ребрендингом, чтобы вдохновлять девочек по всей Америке. Ну и там, в Vought, за дверью не маячил Бутчер, который обязательно отстегнет очередной комментарий, от которого в лучшем случае захочется дать ему по лицу.

Биография новой «воспитанницы» лежала рядом, раскрытая на середине. Лор банальный: сорвавшаяся малолетка с резким проявлением способностей, нестабильной менталочкой и родителями, которые, конечно же, «не справились с воспитанием». Формулировки были гладкими, вычищенными до лоска — все как любит Vought. В совместном проекте с Red River, думала она, такого ребенка «стабилизировали» бы через индивидуальных реабилитационный протокол, чтобы сделать из него «светлое будущее Америки».

А что на самом деле?

Стук в дверь выдернул из размышлений. Маячащий за дверью Бутчер, судя по тону, терял последние крохи спокойствия. Она медленно выдохнула, отложила папку на стол и открыла дверь с выражением лица, которое должно было заранее предупредить: если он спизданет хуйню, фонд помощи травмированным детям-суперам сегодня пополнится еще одним пострадавшим.

Бутчер, разумеется, спизаднул хуйню. Энни посмотрела на него спокойно, почти ласково, и от этого сама себе показалась похожей на тех женщин из рекламных роликов Vought, которые улыбались перед тем, как объявить новую чудовищную инициативу во имя безопасности нации.

— Ну ты и шутник! — сказала она наконец, забирая у него мешок двумя пальцами, как нечто зараженное. — Правда. Чувствуется опыт. Ты, наверное, часто покупаешь шмотки в секс-шопах, раз так уверенно разбираешься.

Алгоритм в целом не новый: мешок на голову, связанные руки, седативы. Но тем не менее вся их операция держится на липовых документах и удивительной уверенности в том, что, если говорить достаточно уверенно, люди почему-то перестают задавать вопросы. И самое неприятное заключалось в том, что план мог сработать. Поработав в Vought, Старлайт убедилась: разумом здесь отличаются только в одном случае. Если Хоумлендер выпишет пиздюлей размером с монгольскую степь.

— Биографию читала, — кивнула Энни в подтверждение своих слов, — сорвавшаяся малолетка, нестабильные силы, родители не справились с воспитанием, закрытая программа адаптации.

— Сзади. Если уж я у нас опасный груз, давай хотя бы не развалим легенду до ворот. — если Vought поймет, что в этой истории что-то не так, лучше не подставляться под камерами на дороге. Любой поворот в подворотню может вызвать подозрения.

Со скрипом открывая дверь кузова, Энни поставила ногу на подножку и зашла внутрь. В нос резко ударил запах металла, старого пластика и легкой химии. Она устроилась сзади, положила мешок рядом и снова прокрутила в голове маршрут: въезд, пост, внутренний корпус, архив, данные, выход.

«Просто войти и выйти. Может даже справимся без лишних потерь», — повторила она, будто заранее знала, что сердце дрогнет в самый последний момент.
Дорога тянулась вязко и неприятно. Энни молчала, слушая гул мотора, пока Бутчер не решил, что лучшее, что можно сделать по дороге в возможную лабораторию с экспериментами над детьми, — попиздеть.

«Разбавить обстановку решил?»

Она медленно повернула голову в сторону кабины и несколько секунд просто смотрела на его профиль, пытаясь понять, он правда специально тычет палкой в ближайшее больное место, чтобы посмотреть, как она дернется?

— Да в целом нормально, — она могла бы огрызнуться и попросить Бутчера не лезть не в свое дело, но предпочла не провоцировать конфликт. В конце концов, общей задаче это не поможет, — но я начинаю жалеть, что он втянут в эту историю.

Хьюи не подходил для войны с суперами. В нем было слишком много живого, человечного, что пускают под нож в первую очередь. Кэмпбелл пытался найти причинно-следственную связь, искал оправдания, словно верил, что где-то обязательно проходит грань между добром и полным моральным пиздецом, кто-нибудь обязательно остановится и скажет: «Боже, Хьюи, ты прав».

С суперами так не работало. Здесь нельзя было победить добрым сердцем. И именно это пугало Энни сильнее всего: не то, что Хьюи может сломаться рядом с Бутчером, а то, что однажды ему придется перестать быть собой, чтобы выжить.

Она откинулась обратно, повернувшись к небольшому окну, закрытым массивной решеткой. Мимо проплывали огни, вывески, чужие дома — идеальный вид для рекламы про светлое будущее Америки. Жаль, что картинка была обманчива.

— Давай договоримся на берегу, — прервав молчание, четко произнесла Энни, — Я понимаю, зачем нам архив, но если внутри окажутся дети, Бутчер, живые дети, я не буду стоять рядом с сервером и делать вид, что не слышу их за стеной.

Она выдержала долгую паузу, надеясь, что ее слова он не воспримет как просьбу.

«Хотя, кого я обманываю?»

Надежда таяла на глазах, потому что подход Бутчера всегда был более прагматичным. Наверное, в этом был смысл — но он не вписывался в картину мира Старлайт, где во главе угла стояли именно человеческие жизни.

— Я не спорю с планом «заходим, забираем данные и выходим», — добавила Энни уже сухо, — но если придется выбирать между твоим большим и разрывным компроматом, а также тем, чтобы вытащить кого-то оттуда живым, я выберу живых.

Вдали проступил силуэт комплекса. Глядя на покатые крыши, Энни медленно выдохнула. Веселье начиналось. Натягивая мешок на голову, она прижалась спиной к холодному металлу кузова и переплела пальцы в замок.

«Теперь задача в том, чтобы не спалиться прям на входе».