Кэл не любит тоннели. Есть в них что-то тревожное. Даже если в Силе вокруг все спокойно, ему все равно некомфортно заходить в такое темное пространство с давящими по бокам стенами. В детстве ему казалось, будто бы в них прячутся тени, готовые его схватить, едва он зазевается и ослабит бдительность. Разумеется, детские страхи быстро уходят, стоит начать обучение в Храме. Под присмотром мастера Йоды юнлинги тренируются контролировать свои эмоции, умеют их обуздать, а самые простые — развеять. Они учатся чувствовать Силу, каждую ее крохотную точку, каждый всплеск и ее течение. Тогда все детские страхи перестают иметь значение.

Но Кэлу все-таки неуютно. В этом тоннеле не так уж и темно, приглушенный свет ламп вдоль стен и потолка хотя бы позволяет видеть, куда именно они идут. Здесь все исписано граффити — Кестис уже видел такие места на Корусанте, где-то на нижних уровнях. Там, где здание сената и Храм джедаев, подобного «вандализма» не встретишь, а если спуститься ниже — видна настоящая жизнь республиканцев, которые не принадлежат к элите правящей верхушки.

Интересно, насколько сильно все изменилось при Империи? Он не был в столице с тех пор, как они улетели на «Венаторе» вместе с мастером Тапалом и батальоном клонов освобождать Бракку от сепаратистов. Возможно, там стало гораздо хуже. Больше граффити, больше разрухи, больше голодных жителей в старой и рваной одежде… Или ничего не изменилось. В том, что там нет процветания, стабильности и улучшения условий для жизни и труда, он ничуть не сомневается.

У выхода они встречают группу местных нищих, которые просят денег. Кэл замирает, тоже узнавая голос, а когда поворачивает голову, встречается со столь знакомым ему взглядом. Клоны редко снимали шлемы, но узнать их совсем не сложно. Одно и то же лицо, которое могло быть жутким, но солдаты всячески старались подчеркивать свою индивидуальность. Они хорошо ладили с юным падаваном генерала-джедая Тапала, пока… Пока их обоих не предали.

Кэл молчит, сглатывает и невольно делает шаг в сторону. Не сразу после трагедии он осознал, что нет вины солдат, выполнявших приказ и получивших ложную информацию. Они всего лишь стали винтиками в большом механизме оружия, направленного на то, чтобы сокрушить Орден. Канцлер Палпатин обманул их всех. Обманул всю Республику, Орден, сенат, а еще ходили слухи, что кто-то их всех предал. Наверняка тот человек, что скрывается под устрашающей броней. Цере мало рассказывала про то, что она пережила на Нуре, с Триллой Кэл и вовсе лишний раз не поднимает эту тему — ее внутреннее состояние в Силе все еще слишком нестабильно.
Все это было спланировано, и нельзя винить бластер в том, что кто-то нажал на его спусковой крючок.

Все равно джедай смотрит на постаревшего клона странным взглядом. Они больше не нужны Императору, который набрал себе элитное войско из штурмовиков, их гораздо больше, чем было клонов в батальонах. Жители Империи с промытым ее пропагандой сознанием и готовые положить ради кровавого режима жизнь. Бывшие дети войны теперь такие — сидят в переходах на людных планетах и просят себе денег на еду. Кэлу даже их жаль… Их производили, когда они были нужны, а потом выбросили, словно мусор. Как и джедаев.

Он тоже упускает ощущение угрозы и чуть ли не вздрагивает от неожиданности при виде двух бандитов. Катар и дурос — слишком просто выглядят, чтобы быть охотниками за головами. Скорее всего, местные банды. За пределами космопорта, кажется, власти не слишком хорошо следят за обстановкой на Дайю. Кэл чувствует нерешительность Асоки и ее колебания и понимает ее. Пока лучше попробовать решить все без оружия, но как, если они вдвоем находятся под прицелом?
— Я попробую все уладить… Почти мирно, — он шепчет, наклонившись к тогруте, а потом делает шаг вперед, разводя руками. Единственное его оружие спрятано под длинными полами пончо, и увидеть его в таком полумраке сложно, даже если случайно откроется вид на пояс, где и висит рукоять.

— Эй, парни, может быть, попробуем договориться? — джедай широко улыбается и делает несколько шагов вперед. К Силе прибегать тоже не хочется, но и слишком тушеваться не вариант. В конце концов, ему надо подобраться достаточно близко, чтобы обезоружить их обоих. Клоны не должны заметить, что бластеры из чужих ладоней выпрыгнут сами собой.

Еще шаг, еще один аккуратный шаг, и Кэл нарочно спотыкается, падая вперед, прямо на двоих бандитов, успевая ухватиться за их плечи прежде, чем они смогли сделать шаг назад.
— Простите, тут слишком темно и неровно, — все та же улыбка, он подключает свое обаяние и, вернув себе устойчивое положение, еще раз поднимает обе руки. Со стороны клонов все выглядит так, как будто бы оружие рыжий парень отобрал у этих двоих, едва в него вцепился. На самом деле, Кэл даже не прикоснулся к бластерам, пока они не оказались в его руках.
— Опасные игрушки в вашем возрасте, — невозмутимо, кидая один из бластеров прямо в руки Тано. — А теперь повторите свою просьбу еще раз, а то я не расслышал.

По ногам пробегает сквозняк от хлопнувших в тишине суда высоких деревянных дверей. Минтара оборачивается. Она уже узнает эти лица. И от этого ее нынешнее положение становится во сто крат постыднее.

Зачем они пришли?

Оставили ее в живых, чтобы лицезреть ужасы пыток перед неминуемой казнью? Коварство у дроу ценилось куда выше любой жестокости. Однако девушка неожиданно высказывается в ее защиту, подтверждая невиновность командующей. Лицо Минтары меняется на глазах. Нижнее веко едва заметно приподнимается, глаза слегка округляются, выдавая растерянность. Милосердие — новое, незнакомое доселе дроу чувство. Она еще не знает, как оно выглядит. Но где-то глубоко внутри надеется увидеть его проявление.

Но для бессмертного генерала чужих слов оказывается недостаточно. Кажется, Кетерик принял решение задолго до начала суда, а все происходящее было лишь частью показательной порки, призванной одновременно стать назиданием и внушить страх остальным участникам культа.
Когда звучит приговор, Минтара невольно подается назад, отступая на несколько шагов прочь от трона.

— Нет! Прошу вас, пощадите!

А как же все ее прежние заслуги?
Паладин служила культу верой и правдой. Но этого оказалось недостаточно. Стоило лишь однажды оступиться, и Торм решил избавиться от нее, как от старой вещи, отслужившей свой срок. Истошный крик Минтары о пощаде разносится под сводами высокого зала Лунных Башен. Двое широкоплечих мужчин в тяжелых латах хватают ее под руки и силой волокут в тюрьму под радостное улюлюканье гоблинов и торжествующий взгляд адепта Зарелл.

— Ха-ха... Давай, до свидания!

Смуглая кудрявая гоблинша довольно щурится, скаля частокол мелких острых зубов. Публика жаждет хлеба и зрелищ. Сегодня она получила и того, и другого с избытком.

— Гоблинов тоже убить.

Кетерик поднимается со своего места. Кажется, суд уже успел ему наскучить.

— Что?! Нет!

Гоблин-разведчик явно не ожидал, что гнев генерала коснется и их. Казалось, кровожадность избранника Миркула должна была закончиться на опальной дроу.

— Ах ты старого говна кусок!

Кудрявая гоблинская воительница не собирается ни умирать, ни покорно ждать своей участи. Крепкая коротышка толкает ближайшего стражника, вырывает из его рук алебарду и с размаху швыряет ее прямо в грудь Торму. Со свистом пролетев через весь зал, алебарда вонзается между ребер стального доспеха генерала. Любой смертный согнулся бы от боли и истек кровью. Но наружу выплескивается лишь густая черная жижа. Тот самый запах, что ударил в нос при первом посещении Башен, становится сильнее, насыщеннее, почти невыносимым.
Кетерик ударяется спиной о свой белый костяной трон, но тут же выпрямляется и с той же легкостью, с какой воин стряхнул бы с себя пушинку, вытаскивает алебарду из груди.

— Прошу прощения, мой господин. Она не верующая. Она вне моего контроля, — почтительно ропщет Зарелл, пока черная жижа медленно капает с доспеха на каменный пол.

Тем временем Кетерик неторопливо, но уверенно приближается к вышедшей из-под контроля воительнице. Он бросает алебарду к ее ногам.
Оружие со звоном ударяется о камень. Генерал предлагает ей нанести еще один удар пока гоблинша дрожит.
Любой нормальный человек уже давно умер бы от подобной раны. Размахнувшись, она наносит новый удар — на этот раз по незащищенной шее генерала. Голова остается держаться буквально на волоске. И вновь — ни крови. Ни зловонной черной жижи. Торм спокойно поправляет голову, словно та была всего лишь частью сложного составного доспеха. А затем с размаху обрушивает закованную в тяжелую железную перчатку руку на голову гоблинши. Маленькое тело превращается в кровавое месиво. Трое оставшихся рядом гоблинов содрогаются от ужаса перед бессмертным избранником Миркула. Едкий запах аммиака ударяет в нос всем, кто стоит поблизости. Похоже, кто-то из верных не сумел совладать со страхом перед угрожающей фигурой Кетерика.

— С остальными разделайся, как сочтешь нужным. — Старец небрежно бросает эти слова Зарелл. Затем, словно передумав, останавливается.

— Впрочем, нет. Мы лучше воспользуемся нашей неожиданной гостьей и ее выдающимися творческими талантами. — Низкий бархатный голос Кетерика обращается уже к новоприбывшим.

— Уверен, результаты помогут нашим войскам не забывать о важности дисциплины. — Под полными ужаса взглядами присутствующих Кетерик неторопливо удаляется.

— Приказ генерала понятен? Гоблины теперь твои. Поступай с ними, как знаешь.

В голосе орчихи отчетливо звучат язвительные нотки, прежде чем она следует за генералом. Кажется, она и сама была бы не прочь устроить показательную казнь. Минтара почти мертва. Но даже сейчас Кетерик вновь отдал предпочтение кому-то другому.

В первый год своего уединения Шэнь Цинцю был вынужден наконец научиться готовить. Его стряпня по-прежнему не шла ни в какое сравнение с шедеврами кулинарного искусства от Ло Бинхэ, но вкус становился всё более приемлемым и даже с претензией на утончённость, а кроме того, само занятие необычайно умиротворяло, позволяя привести в порядок мысли.

Поначалу Шэнь Цинцю всерьёз опасался, что не удовлетворившись его смертью, Ло Бинхэ каким-то образом прознает, что его учитель на самом деле жив. Как? Да разве Шан Цинхуа станет держать язык за зубами! Его даже запугивать не понадобится, этот жалкий предатель сам выложит всё, как на духу. И тогда Ло Бинхэ, ведомый жаждой мести и дрянным сюжетом, из-под земли его достанет, несмотря на то, что Шэнь Цинцю сам оттуда выбрался в буквальном смысле слова. А выбравшись, он дал дёру подальше от великих школ Центральной равнины. Страх перед участью стать человеческой палкой гнал его в самую глушь континента, куда даже слух о событиях в Цзиньлане и Хуаюэ не долетали.

Во второй год своего уединения Шэнь Цинцю уже настолько освоился в бамбуковой хижине, которую возвёл для себя в пустынной роще по образу и подобию своего жилища на пике Цинцзин, что решил обогатить интерьер и взялся за кисть. Сначала он тренировался на веерах. Привычный аксессуар здесь утратил актуальность — больше не перед кем было сохранять лицо и скрывать настоящие эмоции, а тень от рощи дарила прохладу даже в самый жаркий день. Зато теперь стены украшали расписные веера различных размеров, от совсем маленьких, почти кукольных, до больших — в человеческий рост. Миниатюрные горные пейзажи и фантастические сцены из какого-то — вполне определённого — романа. Это тоже успокаивало. В прошлой жизни Шэнь Цинцю и не подозревал в себе такой талант к живописи.

Проводя значительную часть в длительной медитации, он заметил, что это его новое тело обладает исключительными духовными свойствами. Таким должно было быть тело его предшественника, если бы не некоторые изъяны в совершенствовании и «неисцелимый». Он словно вечный аккумулятор на подзарядке, у ёмкости которого нет предела, и ему некуда было направить такой заряд духовной энергии. Теперь он, пожалуй, даже смог бы противостоять главному герою, конечно, если бы не сюжетный костыль в виде ореола крутости. Но Шэнь Цинцю даже не по этой причине стремился избежать новой встречи с Ло Бинхэ. Злость на себя, злость на свою роль сюжетной функции для возвышения главного героя, что заставила его так обойтись с учеником, не позволяли надеяться на нормальное возвращение. А лишаться конечностей по-прежнему не хотелось.

Поэтому, утешая себя мыслью, что сейчас у Ло Бинхэ всё хорошо, и он идёт предписанной ему дорожкой к зениту славы, Шэнь Цинцю продолжал заниматься тем, о чём всегда мечтал — в уединении медитируя и совершенствуясь, изучая бесконечное количество волшебных растений этого мира, автор которого не удосужился раскрыть их свойств, и даже пытаясь кое-что выращивать самостоятельно.

В третий год поляна, на которой стояла бамбуковая хижина, полностью преобразилась, и окружающая роща стала напоминать дивный сад, в котором в разное время дня и ночи и в каждый сезон цвели новые цветы и созревали новые плоды. Если бы кто-нибудь пришёл звать Шэнь Цинцю вернуться в мир, он ответил бы, как тот император: “Если бы вы видели, какую хрустальную капусту я вырастил, вы бы перестали меня уговаривать”.

Капуста и впрямь удалась на славу, на поляну стали заглядывать солнечные кролики-единороги, чтобы полакомиться ею. Существа безвредные и может быть даже чем-то полезные, но пугливые. Они подходили близко только когда Шэнь Цинцю сидел неподвижно в позе лотоса и медитировал, мгновенно оказываясь на другом конце поляны, стоило ему только открыть глаза.

Шэнь Цинцю культивировал чистую духовную энергию, потому это место становилось привлекательно и для других созданий. Однако когда к нему в хижину вломился волчий вепрь, он задумался над тем, чтобы возвести вокруг своего жилища какие-то отпугивающие защитные барьеры. Люди в этой глухомани не ходили, роща была надёжно защищена скалами со всех сторон, и вела сюда только одна узкая горная тропка, а волчий вепрь от волка имел только заднюю часть туловища, спереди имея весьма травоядное рыло, хоть и с торчащими клыками размером с полруки. Но существовали в этом мире и паразиты, которые питались светлой энергией, которые высасывали её досуха будь то из живого существа или священного места.

Шэнь Цинцю возвёл защитную формацию вокруг всей рощи, а в центре поляны, перед хижиной, вырыл пруд, в центре которого посадил с большим трудом добытое семя священного лотоса кристальной истины. Оно должно было взойти через год.

«Эх, блять», — других мыслей, глядя на прикид от Французика, у нее нет. Сомнений, что он подошел к задаче с полной самоотдачей, не было, но… блять, нет, это пиздец.

Подростковая одежда, подобранная мужчиной, нельзя сказать, что выглядела сильно к месту: вместо банальной школьной формы или хотя бы худи оверсайз выбор мужчины пал на клетчатую мини-юбку, гольфы выше колена и белую жилетку, которая едва ли сходилась на девушке. Черная кепка с надписью LA была вершиной модного приговора. Видимо, именно она должна была окончательно убедить всех вокруг, что перед ними не половозрелая женщина, бывшая участница Семерки, засветившаяся во всех новостях, а действительно проблемный ребенок с тяжелой судьбой.

В совокупности это выглядело настолько плохо, что Энни на секунду задумалась, не является ли это отдельной частью плана: если охрана и обратит на них внимание, то исключительно из жалости к униженному человеческому достоинству.

Старлайт повернулась боком, потом обратно, машинально одернула край юбки. Переодевания по чужой указке возвращали ее в прошлое: сначала за нее решала мать, затем — Vought. Разница была лишь в том, что тогда все называлось не маскировкой, а ребрендингом, чтобы вдохновлять девочек по всей Америке. Ну и там, в Vought, за дверью не маячил Бутчер, который обязательно отстегнет очередной комментарий, от которого в лучшем случае захочется дать ему по лицу.

Биография новой «воспитанницы» лежала рядом, раскрытая на середине. Лор банальный: сорвавшаяся малолетка с резким проявлением способностей, нестабильной менталочкой и родителями, которые, конечно же, «не справились с воспитанием». Формулировки были гладкими, вычищенными до лоска — все как любит Vought. В совместном проекте с Red River, думала она, такого ребенка «стабилизировали» бы через индивидуальных реабилитационный протокол, чтобы сделать из него «светлое будущее Америки».

А что на самом деле?

Стук в дверь выдернул из размышлений. Маячащий за дверью Бутчер, судя по тону, терял последние крохи спокойствия. Она медленно выдохнула, отложила папку на стол и открыла дверь с выражением лица, которое должно было заранее предупредить: если он спизданет хуйню, фонд помощи травмированным детям-суперам сегодня пополнится еще одним пострадавшим.

Бутчер, разумеется, спизаднул хуйню. Энни посмотрела на него спокойно, почти ласково, и от этого сама себе показалась похожей на тех женщин из рекламных роликов Vought, которые улыбались перед тем, как объявить новую чудовищную инициативу во имя безопасности нации.

— Ну ты и шутник! — сказала она наконец, забирая у него мешок двумя пальцами, как нечто зараженное. — Правда. Чувствуется опыт. Ты, наверное, часто покупаешь шмотки в секс-шопах, раз так уверенно разбираешься.

Алгоритм в целом не новый: мешок на голову, связанные руки, седативы. Но тем не менее вся их операция держится на липовых документах и удивительной уверенности в том, что, если говорить достаточно уверенно, люди почему-то перестают задавать вопросы. И самое неприятное заключалось в том, что план мог сработать. Поработав в Vought, Старлайт убедилась: разумом здесь отличаются только в одном случае. Если Хоумлендер выпишет пиздюлей размером с монгольскую степь.

— Биографию читала, — кивнула Энни в подтверждение своих слов, — сорвавшаяся малолетка, нестабильные силы, родители не справились с воспитанием, закрытая программа адаптации.

— Сзади. Если уж я у нас опасный груз, давай хотя бы не развалим легенду до ворот. — если Vought поймет, что в этой истории что-то не так, лучше не подставляться под камерами на дороге. Любой поворот в подворотню может вызвать подозрения.

Со скрипом открывая дверь кузова, Энни поставила ногу на подножку и зашла внутрь. В нос резко ударил запах металла, старого пластика и легкой химии. Она устроилась сзади, положила мешок рядом и снова прокрутила в голове маршрут: въезд, пост, внутренний корпус, архив, данные, выход.

«Просто войти и выйти. Может даже справимся без лишних потерь», — повторила она, будто заранее знала, что сердце дрогнет в самый последний момент.
Дорога тянулась вязко и неприятно. Энни молчала, слушая гул мотора, пока Бутчер не решил, что лучшее, что можно сделать по дороге в возможную лабораторию с экспериментами над детьми, — попиздеть.

«Разбавить обстановку решил?»

Она медленно повернула голову в сторону кабины и несколько секунд просто смотрела на его профиль, пытаясь понять, он правда специально тычет палкой в ближайшее больное место, чтобы посмотреть, как она дернется?

— Да в целом нормально, — она могла бы огрызнуться и попросить Бутчера не лезть не в свое дело, но предпочла не провоцировать конфликт. В конце концов, общей задаче это не поможет, — но я начинаю жалеть, что он втянут в эту историю.

Хьюи не подходил для войны с суперами. В нем было слишком много живого, человечного, что пускают под нож в первую очередь. Кэмпбелл пытался найти причинно-следственную связь, искал оправдания, словно верил, что где-то обязательно проходит грань между добром и полным моральным пиздецом, кто-нибудь обязательно остановится и скажет: «Боже, Хьюи, ты прав».

С суперами так не работало. Здесь нельзя было победить добрым сердцем. И именно это пугало Энни сильнее всего: не то, что Хьюи может сломаться рядом с Бутчером, а то, что однажды ему придется перестать быть собой, чтобы выжить.

Она откинулась обратно, повернувшись к небольшому окну, закрытым массивной решеткой. Мимо проплывали огни, вывески, чужие дома — идеальный вид для рекламы про светлое будущее Америки. Жаль, что картинка была обманчива.

— Давай договоримся на берегу, — прервав молчание, четко произнесла Энни, — Я понимаю, зачем нам архив, но если внутри окажутся дети, Бутчер, живые дети, я не буду стоять рядом с сервером и делать вид, что не слышу их за стеной.

Она выдержала долгую паузу, надеясь, что ее слова он не воспримет как просьбу.

«Хотя, кого я обманываю?»

Надежда таяла на глазах, потому что подход Бутчера всегда был более прагматичным. Наверное, в этом был смысл — но он не вписывался в картину мира Старлайт, где во главе угла стояли именно человеческие жизни.

— Я не спорю с планом «заходим, забираем данные и выходим», — добавила Энни уже сухо, — но если придется выбирать между твоим большим и разрывным компроматом, а также тем, чтобы вытащить кого-то оттуда живым, я выберу живых.

Вдали проступил силуэт комплекса. Глядя на покатые крыши, Энни медленно выдохнула. Веселье начиналось. Натягивая мешок на голову, она прижалась спиной к холодному металлу кузова и переплела пальцы в замок.

«Теперь задача в том, чтобы не спалиться прям на входе».

Перед тем, как составить Малеку компанию в гостиной, Агата вежливо откланялась и заглянула на кухню. Там уже вовсю хлопотала горничная по имени Мэри — темноволосая хрупкая женщина лет сорока.

Она была одной из первых откликнувшихся на вакансию домоуправительницы. Во время собеседования Агате показалось, что кандидата лучше, чем Мэри не найти — дело в ее безупречном знании этикета, скромной улыбке, во время которой у глаз собирались морщинки, тихого и спокойного голоса. Во время беседы Агата не уловила ни волнения, ни попытки подлизаться к ней, как к потенциальной руководительнице. Впечатления были настолько приятные, что после диалога с Мэри девушка отменила все остальные собеседования, запланированные на следующий день.

В первые дни сомнения еще оставались. После Марты Нильсен-Харрис опасалась, что скромность напускная, а за мягким вкрадчивым голосом прячется демон, который еще даст ей прикурить. Однако со временем Агата поняла, что ее опасения беспочвенны.

— Мэри, сделайте чай и подай пирог, который собирались выносить к ужину.

«Каким бы ветром его не занесло, надо показать радушие», — подумала Агата, опираясь ладонью об угол стола. Малек когда-то действительно ей помог, и Агата прекрасно это помнила. Теперь, когда у нее был собственный бизнес, восстановленный дом и русская мафия за спиной, уверенность в том, что услуги Малека однажды снова могут пригодиться, крепла с каждым днем.

— И еще вынесите легкие закуски, пожалуйста. У нас важный гость, — бросила Нильсен-Харрис через плечо, уже подходя к двери.
— Да, миз.

Оставлять гостя ненадолго не хотелось. В конце концов, это дурной знак. Хозяйка всегда должна быть рядом — развлекать светскими разговорами, следить, чтобы бокалы (или чашки) не пустовали, заполнять неловкие паузы и всем видом показывать, что ни одна мелочь не способна выбить ее из колеи. Даже есть гость совершенно нежданный.

Агата задержалась у двери всего на секунду, прислушиваясь к тому, как за ее спиной Мэри тихо переставляет посуду, открывает шкафчик, достает чашки. В старом доме звуки ощущались громче: скрип дерева, приглушенный звон фарфора, шорох юбки о край стола. После продолжительной жизни в квартире это все казалось таким… непривычным.

Домоуправительница в особняке, безусловно, нужна, но Агата не привыкла к такому уровню сервиса. Почти всю свою сознательную жизнь она самостоятельно занималась домашними делами: готовила, стирала, убирала, выбрасывала мусор. Тетушка же была птицей совершенно другого полета: вокруг нее была куча ассистентов, садовник, горничная, а однажды она даже хотела нанять дворецкого.

— Миссис Нильсен-Харрис, — вдруг негромко окликнула Мэри, стоя у буфета с чистым подносом в руках. — что-нибудь еще?

Вопрос был простой и совершенно будничный, но Агате на миг показалось, что Мэри не о пироге и чае. Она удержала паузу ровно настолько, чтобы не выдать ни раздражения, ни настороженности.

— Нет, этого будет достаточно, — ответила Агата мягко. — Только не заставляйте гостя ждать.

Мэри склонила голову.

— Разумеется, миз.

Агата вышла из кухни и направилась по коридору в гостиную, машинально поправляя обручальное кольцо на пальце. Этот жест давно стал привычной: короткое движение большого пальца по холодному металлу, чтобы успокоиться и заземлиться. Как будто проверка, что она все еще здесь и сейчас: в своем доме, на своем месте.

Тем не менее, она явственно ощущала, как ее постепенно накрывает беспокойство. Дело в том, что в ее понимании Малек не относился к людям, которые приходят просто выпить чаю. Он мог улыбаться, говорить любезности, вспоминать прошлое с почти светской теплотой — но за каждым его визитом всегда стояла причина.

«Так в чем же дело сейчас?»

Несмотря на то, что бизнес ее тетушки — Аннет — был не совсем легальным, Агата при вступлении в наследство старалась держаться «правильной» стороны: избегать махинаций, уклонения от налогов и прочих схем, которые бросили бы тень на ту империю, что выстроила покойная. Однако в голове она все еще держала Кадоганов. По отношению к близнецам она испытывала первобытный страх и ожидала, что несмотря на достаточно мирное урегулирование разногласий, мужчины еще себя проявят.

«Неужели уже? Времени прошло не так много с того времени. Что они уже могли устроить?»

У дверей гостиной Агата остановилась, сделала неглубокий вдох и позволила лицу снова принять то выражение спокойного радушия, которое в последнее время давалось ей почти без усилий. Лишь после этого она толкнула дверь и вошла внутрь.

— Извините, что заставила вас ждать, Малек. В скором времени принесут чай и ранний ужин.

К моменту ее возвращения Малек уже расположился в глубоком кресле. Мягко улыбаясь, она опустилась напротив и, разгладив подол юбки, закинула ногу на ногу. Стараясь не выдать беспокойства от его слов, слегка склонила голову набок.

— Нет, тетушка мне не рассказывала. Есть что-то, о чем мне следует знать? Вы можете говорить открыто. Я сейчас перенимаю ее дела, постепенно погружаюсь в бизнес. Если дело важное, то, полагаю, мне стоило бы знать. — она сказала это спокойно, стараясь не делать поспешных выводов.

— Есть риск, Агата, и огромный, что вам снова грозит опасность, — произнес он наконец. — И наш договор еще до конца не исполнен. Давид объяснит подробнее.

Имя Давида прозвучало внезапно. С трудом, но Агата удержала лицо, но сердце пропустило удар. Пальцы на колене едва заметно сжались.

— Давид? Не знала, что вы действуете совместно. - вопрос прозвучал мягко, почти светски. Но Агата внимательно следила за реакцией Малека: за тем, как меняется его улыбка, задерживается ли взгляд, дрогнет ли хоть один мускул на лице. Дверь гостиной тихо открылась, и Мэри внесла поднос. Тонкий фарфор звякнул, когда чашки оказались на низком столике; следом появились пирог, нарезанный аккуратными ломтями, и легкие закуски.

— Благодарю, Мэри, — сказала Агата. Горничная склонила голову и так же тихо вышла, оставив после себя запах свежей выпечки и травяного настоя.

Агата взяла чашку, но пить не стала. Горячий фарфор приятно обжег пальцы, помогая сосредоточиться.

— Необходимо вычислить источник опасности, — продолжил он. — Кому вы еще перешли дорогу, Агата?

Она не ответила сразу. Формулировка была неприятной. Не «кто мог желать вам зла», не «есть ли у вас враги», а именно — кому она перешла дорогу. Будто вина уже лежала на ней, оставалось только назвать имя. Агата медленно провела пальцами по краю чашки.

— Вы спрашиваете так, словно список должен быть внушительным. — она позволила себе легкую улыбку, но та, кажется, вышла холоднее, чем хотелось бы. — Боюсь, после смерти тетушки я унаследовала не только дом, счета и обязанности. Вместе с этим мне достались чужие недоброжелатели, старые долги, недосказанные договоренности и люди, которые почему-то уверены, что имеют право распоряжаться наследием Аннет лучше меня. — Агата сделала паузу, подбирая слова. — Если говорить о тех, кого я могла задеть лично, то в первую очередь — Кадоганы. Наши разногласия удалось урегулировать, но я не настолько наивна, чтобы считать это окончательным миром. Такие мужчины не забывают поражений. Кроме того, есть люди из окружения Аннет. Ее партнеры, посредники, бывшие доверенные лица. Те, кто был доволен прежними правилами игры и не слишком рад тому, что теперь им приходится иметь дело со мной. Я навожу порядок в документах, закрываю сомнительные направления, отказываюсь от схем, которые однажды могли бы уничтожить весь бизнес. Полагаю, это раздражает.

Перед тем, как составить Малеку компанию в гостиной, Агата вежливо откланялась и заглянула на кухню. Там уже вовсю хлопотала горничная по имени Мэри — темноволосая хрупкая женщина лет сорока.

Она была одной из первых откликнувшихся на вакансию домоуправительницы. Во время собеседования Агате показалось, что кандидата лучше, чем Мэри не найти — дело в ее безупречном знании этикета, скромной улыбке, во время которой у глаз собирались морщинки, тихого и спокойного голоса. Во время беседы Агата не уловила ни волнения, ни попытки подлизаться к ней, как к потенциальной руководительнице. Впечатления были настолько приятные, что после диалога с Мэри девушка отменила все остальные собеседования, запланированные на следующий день.

В первые дни сомнения еще оставались. После Марты Нильсен-Харрис опасалась, что скромность напускная, а за мягким вкрадчивым голосом прячется демон, который еще даст ей прикурить. Однако со временем Агата поняла, что ее опасения беспочвенны.

— Мэри, сделайте чай и подай пирог, который собирались выносить к ужину.

«Каким бы ветром его не занесло, надо показать радушие», — подумала Агата, опираясь ладонью об угол стола. Малек когда-то действительно ей помог, и Агата прекрасно это помнила. Теперь, когда у нее был собственный бизнес, восстановленный дом и русская мафия за спиной, уверенность в том, что услуги Малека однажды снова могут пригодиться, крепла с каждым днем.

— И еще вынесите легкие закуски, пожалуйста. У нас важный гость, — бросила Нильсен-Харрис через плечо, уже подходя к двери.
— Да, миз.

Оставлять гостя ненадолго не хотелось. В конце концов, это дурной знак. Хозяйка всегда должна быть рядом — развлекать светскими разговорами, следить, чтобы бокалы (или чашки) не пустовали, заполнять неловкие паузы и всем видом показывать, что ни одна мелочь не способна выбить ее из колеи. Даже есть гость совершенно нежданный.

Агата задержалась у двери всего на секунду, прислушиваясь к тому, как за ее спиной Мэри тихо переставляет посуду, открывает шкафчик, достает чашки. В старом доме звуки ощущались громче: скрип дерева, приглушенный звон фарфора, шорох юбки о край стола. После продолжительной жизни в квартире это все казалось таким… непривычным.

Домоуправительница в особняке, безусловно, нужна, но Агата не привыкла к такому уровню сервиса. Почти всю свою сознательную жизнь она самостоятельно занималась домашними делами: готовила, стирала, убирала, выбрасывала мусор. Тетушка же была птицей совершенно другого полета: вокруг нее была куча ассистентов, садовник, горничная, а однажды она даже хотела нанять дворецкого.

— Миссис Нильсен-Харрис, — вдруг негромко окликнула Мэри, стоя у буфета с чистым подносом в руках. — что-нибудь еще?

Вопрос был простой и совершенно будничный, но Агате на миг показалось, что Мэри не о пироге и чае. Она удержала паузу ровно настолько, чтобы не выдать ни раздражения, ни настороженности.

— Нет, этого будет достаточно, — ответила Агата мягко. — Только не заставляйте гостя ждать.

Мэри склонила голову.

— Разумеется, миз.

Агата вышла из кухни и направилась по коридору в гостиную, машинально поправляя обручальное кольцо на пальце. Этот жест давно стал привычной: короткое движение большого пальца по холодному металлу, чтобы успокоиться и заземлиться. Как будто проверка, что она все еще здесь и сейчас: в своем доме, на своем месте.

Тем не менее, она явственно ощущала, как ее постепенно накрывает беспокойство. Дело в том, что в ее понимании Малек не относился к людям, которые приходят просто выпить чаю. Он мог улыбаться, говорить любезности, вспоминать прошлое с почти светской теплотой — но за каждым его визитом всегда стояла причина.

«Так в чем же дело сейчас?»

Несмотря на то, что бизнес ее тетушки — Аннет — был не совсем легальным, Агата при вступлении в наследство старалась держаться «правильной» стороны: избегать махинаций, уклонения от налогов и прочих схем, которые бросили бы тень на ту империю, что выстроила покойная. Однако в голове она все еще держала Кадоганов. По отношению к близнецам она испытывала первобытный страх и ожидала, что несмотря на достаточно мирное урегулирование разногласий, мужчины еще себя проявят.

«Неужели уже? Времени прошло не так много с того времени. Что они уже могли устроить?»

У дверей гостиной Агата остановилась, сделала неглубокий вдох и позволила лицу снова принять то выражение спокойного радушия, которое в последнее время давалось ей почти без усилий. Лишь после этого она толкнула дверь и вошла внутрь.

— Извините, что заставила вас ждать, Малек. В скором времени принесут чай и ранний ужин.

К моменту ее возвращения Малек уже расположился в глубоком кресле. Мягко улыбаясь, она опустилась напротив и, разгладив подол юбки, закинула ногу на ногу. Стараясь не выдать беспокойства от его слов, слегка склонила голову набок.

— Нет, тетушка мне не рассказывала. Есть что-то, о чем мне следует знать? Вы можете говорить открыто. Я сейчас перенимаю ее дела, постепенно погружаюсь в бизнес. Если дело важное, то, полагаю, мне стоило бы знать. — она сказала это спокойно, стараясь не делать поспешных выводов.

— Есть риск, Агата, и огромный, что вам снова грозит опасность, — произнес он наконец. — И наш договор еще до конца не исполнен. Давид объяснит подробнее.

Имя Давида прозвучало внезапно. С трудом, но Агата удержала лицо, но сердце пропустило удар. Пальцы на колене едва заметно сжались.

— Давид? Не знала, что вы действуете совместно. - вопрос прозвучал мягко, почти светски. Но Агата внимательно следила за реакцией Малека: за тем, как меняется его улыбка, задерживается ли взгляд, дрогнет ли хоть один мускул на лице. Дверь гостиной тихо открылась, и Мэри внесла поднос. Тонкий фарфор звякнул, когда чашки оказались на низком столике; следом появились пирог, нарезанный аккуратными ломтями, и легкие закуски.

— Благодарю, Мэри, — сказала Агата. Горничная склонила голову и так же тихо вышла, оставив после себя запах свежей выпечки и травяного настоя.

Агата взяла чашку, но пить не стала. Горячий фарфор приятно обжег пальцы, помогая сосредоточиться.

— Необходимо вычислить источник опасности, — продолжил он. — Кому вы еще перешли дорогу, Агата?

Она не ответила сразу. Формулировка была неприятной. Не «кто мог желать вам зла», не «есть ли у вас враги», а именно — кому она перешла дорогу. Будто вина уже лежала на ней, оставалось только назвать имя. Агата медленно провела пальцами по краю чашки.

— Вы спрашиваете так, словно список должен быть внушительным. — она позволила себе легкую улыбку, но та, кажется, вышла холоднее, чем хотелось бы. — Боюсь, после смерти тетушки я унаследовала не только дом, счета и обязанности. Вместе с этим мне достались чужие недоброжелатели, старые долги, недосказанные договоренности и люди, которые почему-то уверены, что имеют право распоряжаться наследием Аннет лучше меня. — Агата сделала паузу, подбирая слова. — Если говорить о тех, кого я могла задеть лично, то в первую очередь — Кадоганы. Наши разногласия удалось урегулировать, но я не настолько наивна, чтобы считать это окончательным миром. Такие мужчины не забывают поражений. Кроме того, есть люди из окружения Аннет. Ее партнеры, посредники, бывшие доверенные лица. Те, кто был доволен прежними правилами игры и не слишком рад тому, что теперь им приходится иметь дело со мной. Я навожу порядок в документах, закрываю сомнительные направления, отказываюсь от схем, которые однажды могли бы уничтожить весь бизнес. Полагаю, это раздражает.

Смерть Эшли сильно подкосила Магнус. Она и сама не подозревала, что это может привести к таким плачевным последствиям, хотя на самом деле никогда всерьез и не задумывалась об этом. Ей совершенно не хотелось думать, что однажды она может остаться без дочери, хотя опасные миссии и постоянный риск не раз наталкивали на подобные мысли. И вот случилось самое страшное, что только могло случиться. Эшли не просто умерла, а перестала существовать. Принять этот факт оказалось крайне тяжело и Хелен едва не потеряла рассудок в попытках доказать, что ее девочка имела шансы уцелеть.
Не хотелось верить, не хотелось отпускать.
Фраза «Ты моя жизнь» была не просто словами — в тот день словно бы прервалась жизнь и самой Магнус, осталась лишь оболочка. Ее тело все еще существовало, функционировало физиологически, мозг все еще был способен мыслить, но внутри образовалась бездонная, разрастающаяся пустота. Словно бы в тот день в волнах Эм-щита растворилась и часть ее самой — еще не обнаруженная наукой и не имеющая названия, но очень важная и едва ли не ключевая. Все ее существо разрывала на мельчайшие кусочки боль, не сравнимая с физической. Люди не могут жить с вырванным сердцем, но Хелен все еще была здесь — могла дышать, двигаться и видеть окружающий мир, теперь навсегда потерявший краски. Наверное, она уже слишком давно не человек и в ней больше от вампиров, потому-то смерть обходит ее стороной, каждый раз забирая тех, кто рядом. Теперь костлявая отобрала самое ценное и дорогое, что только было.
Она жила на свете долго, непозволительно долго для человеческого существа. Физическое здоровье лишь малая часть того, что нужно для долголетия. Многие мечтают о бессмертии, не подозревая обо всех его последствиях, самое страшное из которых — смерть. Однажды настает момент, когда запускается механизм, противостоять которому невозможно. Близкие и любимые люди начинаю угасать и покидать этот мир один за другим, и этот процесс ускоряется до тех пор, пока не остается рядом никого. Увы, человек не машина и не может с легкостью отказаться от чувств и эмоций. Есть лишь два варианта — навечно скрыться ото всех или научиться не проявлять того, что творится в душе, скрывая все это под циничной и безразличной маской.
Хелен потеряла многих, слишком многих, чтобы не научиться ценить чужие жизни. Чтобы не научиться не привязываться к людям. И все же в какой-то момент одиночество стало слишком невыносимым. Теперь же все изменилось окончательно и бесповоротно — последний огонек надежды окончательно угас, оставив ее в кромешной темноте. Потому так хотелось найти причину, пусть самую бредовую и невозможную, крохотный шанс, что Эшли могла уцелеть. В какой-то момент это стало идеей фикс, затмевая глас разума и погружая Магнус в пучину безумия. И лишь Уиллу удалось достучаться до нее и вытащить из пропасти, в которую она начала падать.
С похорон прошло несколько дней, но женщина все еще балансировала на грани безумия, блуждая по тонкому льду, хоть внешне теперь это и было незаметно. Она с головой погрузилась в работу, пытаясь то ли отвлечься от собственных мыслей, то ли наоборот утонуть в них окончательно. Дела «Убежища» по инерции продолжали тянуть ее вперед, но почти все она делала на автомате, превратившись в робота, забывая об отдыхе и пище. Хелен изо всех сил старалась загрузить себя настолько, чтобы потом от переутомления и усталости ей даже не снились сны, ведь в них всегда было лишь два сценария — либо повторялся момент смерти Эшли и женщина просыпалась с бьющимся о грудную клетку сердцем и стекающим по щекам слезами, либо все было настолько хорошо, что возвращаться в реальность не хотелось.

это чувство печали и одиночества
неужели он проснулся?
вся мудрость этого мира, вся его сила
перед лицом всеобщего отчаяния
ничего уже не будет как прежде
вы можете выбирать, как умрёте.

отдельные голоса вязнут в нарастающем шуме, и хао приходится приложить гораздо больше усилий, чем обычно, чтобы отсеять чужие мысли и чаяния. он прислушивается к себе и к миру великого духа вокруг, хочет сделать глубокий вдох,
и ничего не происходит.
или нет. постойте.
тело на алтаре действительно вдыхает полной грудью, рёбра расходятся, проступают под кожей. тело всё ещё подчиняется хао, но больше ему не принадлежит. позабавленный, хао поднимет себя, "встаёт". (не) к нему бегут малышки-пачи, звонкие и восхищённые. такие красивые, такие чистые.
сладкие.
их лёгкие тела не падают - просто растворяются.

в груди опустевшего тела короля шаманов на месте запредельно сильной, но покинувшей его души остаётся пустота - из того сорта, какие без конца тянут к себе всё, что оказывается в непосредственной близости.
лип и рап, как ни крути, совсем не тянут на равноценную замену тысячелетней души. пустота будто бы скалится, оживает, тянется - жаждет большего. тело короля делает несколько мягких шагов к ближайшей живой душе. голдва смотрит в глаза хао и видит что-то, от чего мгновенно теряет остатки рассудка. она бежит, её истерические вопли оглашают святилище короля и десятую ветвь. пустота пожирает её следующей; слишком тяжёлая, всепоглощающая, она оказывается большим, чем старуха может вынести. в святилище больше никого нет, но голдва уже привела его к другим душам, сильным, яростным - те, кто ещё минуту назад сражались за судьбы мира, распалённые схваткой, застыли в шаге от своей несложившейся, несбывшейся мечты.
теперь они падают, один за другим.

хао понятия не имеет, что пока он направляет своё тело к следующим целям и поглощает всех, кто оказывается поблизости, его дух, проникающий в каждую точку планеты, делает то же самое.
на континенте мю катастрофически мало душ, а сам хао - давно уже больше, чем просто тело. условности вроде оболочки его больше не сдерживают, глупости вроде осторожного расхода своих огромных, но всё же не безграничных ресурсов, его больше не тревожат.
тело театральным жестом протягивает руку к мчащим на него великим воинам, резкими - и абсолютно ненужными - пассами холодеющих пальцев развеивает души и отбрасывает опустевшие трупы шаманов.
йо сносит голову марионетке, но это ровным счётом ничего не меняет.
хао больше не нужно тело, чтобы получать желаемое абсолютно везде на этой планете.

он не считает, не различает имена и лица, не проверяет души на вкус - и не замечает, что вкуса их больше не чувствует. его тело падает, он не чувствует боли, отвлекается, ищет новый фокус - и на мгновение теряется, потому что впервые за тысячу лет жизни он сам как будто бы нигде.
повсюду, приходит понимание. он - всюду, в каждой душе и в каждом проявлении природы, он - в великом духе, и он - в гниющей на прибрежных скалах выброшенной рыбёшке.
вместо упоения хао по-прежнему чувствует лишь пустоту.

люди, шаманы, духи - растворяются в нём один за другим, а то и скопом, и от этого насыщения ему
агрессивно никак.
хао озадачен, встревожен даже, что-то внутри точит, и это не голод, на самом-то деле.
хао в этот миг очень не хватает себя.

йо падает на неожиданно каменный пол десятой ветви древа.
хао открывает глаза - наконец-то не куклы, наконец-то свои собственные. находит - или создаёт? - внутри великого духа себя. словно бы просыпается тоже, и он всё ещё понимает так мало в случившемся, но видит перед собой йо, и от этого, как в тот первый их раз - вдруг спокойно.

- никак не угомонишься? - говорит он, как только слышит, что мысли брата снова разгоняются. - всё кончено, йо.
отчего-то ему хочется добавить: всё позади.
глупости какие.
всё только начинается.

Давид появился на пороге гостиной почти бесшумно, словно и не входил вовсе, а всё это время находился где-то совсем рядом, лишь позволяя разговору дойти до той точки, после которой его вмешательство перестало бы выглядеть неуместным. Сырым вечерним воздухом, ворвавшимся вслед за ним из приоткрытой двери, на короткое мгновение потянуло дождём и мокрой листвой, но уже через несколько секунд этот запах растворился среди тёплого аромата свежезаваренного чая и старого дерева, которым был пропитан особняк.

Закрывая за собой дверь, Давид не торопился заговорить.

Он успел услышать последние слова Малека и потому сразу понял, о чём шла речь. Его взгляд медленно скользнул по комнате, задержавшись сперва на профессоре, а затем на Агате, и именно она заставила его незаметно нахмуриться.

Со стороны могло показаться, будто она совершенно спокойна. Всё та же ровная осанка, всё тот же внимательный взгляд, всё та же сдержанная вежливость, с которой Агата неизменно встречала любые неприятности, словно одним лишь усилием воли могла запретить себе выглядеть слабее, чем чувствовала себя на самом деле. Но за последние месяцы Давид слишком хорошо научился замечать мелочи, которые безошибочно выдавали её истинное состояние. То, как чуть сильнее обычного были сжаты пальцы, удерживавшие чашку, как на короткое мгновение она отвела взгляд после слов Малека, как едва заметно напряглись плечи, хотя уже в следующую секунду она вновь заставила себя расслабиться.

Большинство людей никогда не обратило бы внимания на подобные пустяки.

Давид обратил.

Именно потому, что слишком часто видел похожее выражение лиц у людей, которым приходилось улыбаться значительно дольше, чем они были способны выдержать.

— Кажется, я всё-таки заставил вас ждать, — произнёс он с привычной лёгкостью, позволяя уголкам губ приподняться в едва заметной улыбке. — Прошу простить. Дорога решила напомнить мне, что даже Боги не обладают властью над пробками.

Он произнёс это скорее для Агаты, чем для Малека. Не потому, что пытался отвлечь её или развеселить — подобные дешёвые попытки сейчас выглядели бы скорее издевательством, — а потому, что слишком хорошо понимал цену нескольких лишних секунд, в течение которых человек может позволить себе ненадолго выдохнуть.

Подойдя ближе, Давид коротко кивнул профессору.

— Господин Малек.

И только после этого позволил себе опуститься в кресло, однако не расслабился ни на мгновение. За внешней непринуждённостью, как и всегда, скрывалась привычка наблюдать.

Он смотрел на Малека не впервые.

И каждый раз ловил себя на странном ощущении.

Профессор производил впечатление человека удивительно спокойного, почти безупречно владеющего собой, однако это спокойствие не казалось Давиду естественным. Оно было слишком выверенным, слишком точным, словно каждое слово, каждый жест и даже каждая пауза заранее занимали предназначенное им место. В этом не было ничего подозрительного само по себе, но за долгую жизнь Давид успел понять одну простую вещь: люди, которые никогда не позволяют себе случайностей, обычно скрывают значительно больше остальных.

Впрочем, сейчас это было далеко не главным.

Гораздо важнее оказалось другое.

Он вновь посмотрел на Агату и неожиданно поймал себя на мысли, что за последнее время почти перестал воспринимать её как ту растерянную девушку, с которой их когда-то свела судьба. Она менялась настолько постепенно, что заметить эти перемены сразу было невозможно, однако теперь, оглядываясь назад, Давид ясно видел, насколько иной она стала. Страх по-прежнему жил где-то глубоко внутри неё, и, наверное, исчезнуть окончательно уже никогда не сможет, но рядом с ним появилась удивительная, почти упрямая решимость продолжать идти вперёд, несмотря ни на что.

Он не был уверен, хорошо ли это.

Люди чаще всего взрослели именно так.

Через боль.

— Я успел услышать последние слова господина Малека, — произнёс Давид уже значительно серьёзнее. — И, боюсь, не могу с ним не согласиться.

Он ненадолго замолчал, словно тщательно подбирая слова.

— Очень часто опасность представляется людям чем-то громким и очевидным. Нам кажется, что её непременно сопровождают угрозы, открытая вражда или хотя бы возможность заранее понять, откуда последует удар. На практике всё происходит значительно прозаичнее. Самые серьёзные проблемы начинаются именно тогда, когда человек перестаёт устраивать окружающих.

Его взгляд на короткое мгновение встретился со взглядом Агаты.

— Вы начали менять слишком многое. Причём значительно быстрее, чем от вас ожидали.

В голосе не прозвучало ни осуждения, ни сожаления.

Лишь спокойная констатация факта.

— Люди, годами пользовавшиеся чужим бездействием, редко воспринимают перемены как возможность начать всё сначала. Для них это почти всегда означает потерю денег, влияния, привычного положения или власти. И чем больше человек теряет, тем охотнее он начинает искать виноватого.

Давид медленно переплёл пальцы.

— Проблема в том, что такие люди редко считают себя злодеями. Напротив, они искренне убеждены, будто лишь возвращают принадлежащее им по праву. Именно поэтому предугадать их следующий шаг становится значительно сложнее. Они действуют не из ненависти, а из уверенности в собственной правоте.

Он говорил спокойно, однако где-то глубоко внутри уже давно крепло ощущение, которое никак не удавалось заглушить.

Слишком многое перестало быть совпадением.

Слишком многие события складывались в одну цепочку.

И слишком мало времени оставалось между ними.

Давид перевёл взгляд на окно, за которым продолжал размеренно шелестеть дождь.

Когда-то подобные разговоры не вызывали у него почти никаких чувств. Очередное расследование, очередной человек, оказавшийся не в том месте и не в то время, очередная история, в которой требовалось лишь сохранять холодную голову и выполнять свою работу настолько хорошо, насколько это вообще возможно.

Он слишком долго жил именно так.

Настолько долго, что постепенно перестал замечать разницу между чужими судьбами.

Однако рядом с Агатой это привычное безразличие почему-то перестало работать.

Не потому, что он испытывал к ней чувства, о которых так любили писать поэты или говорить люди, отчаянно нуждавшиеся в красивых объяснениях собственных поступков.

Всё было значительно проще.

За время, проведённое рядом, он успел увидеть её растерянность, сомнения, упрямство, редкие минуты радости и бесконечные попытки сохранить достоинство даже тогда, когда обстоятельства не оставляли для этого почти никаких сил. Он слишком хорошо знал цену подобной стойкости, чтобы позволить себе относиться к ней как к очередному имени в длинном списке тех, кого однажды пришлось защищать.

Именно поэтому мысль о том, что кто-то действительно может попытаться причинить ей вред, вызывала внутри не гнев и даже не желание наказать виновного.

Она вызывала куда более неприятное чувство.

Ответственность.

Тяжёлую, почти физическую ответственность человека, который прекрасно понимает: если однажды он ошибётся хотя бы на один шаг, расплачиваться за эту ошибку придётся уже не ему.

Давид медленно выдохнул и вновь посмотрел на Агату.

— Именно поэтому я прошу вас отнестись к словам Малека настолько серьёзно, насколько это вообще возможно. Не потому, что мы пытаемся вас напугать, а потому, что сейчас осторожность — единственная роскошь, которую мы действительно можем себе позволить.

Он позволил себе едва заметную улыбку, уже не пытаясь скрыть усталость.

— И, если вас хоть немного успокоит эта мысль... теперь вы больше не остались с этим одна. Иногда это значит гораздо больше, чем любые меры безопасности.

— Или ты не веришь в своего наследника?

Вопрос резал не хуже валирийской стали — прямо по сердцу, оставляя после себя едва различимую царапину. Рейнира замерла в объятиях Деймона, раздумывая над его вопросом.

В Джейкериса, безусловно, она верила — он, как наследник Железного трона, был умным, хорошо воспитанным и, что главное, был готов к решительным действиям. Однако здесь же крылась и основная проблема, которая заставляла королеву медлить. Джейс, как и все юнцы его возраста, был вспыльчивым. Он слишком остро воспринимал несправедливость — особенно в вопросах, касающихся семьи и престола. В этом Рейнира видела и достоинство, и опасность одновременно. Хороший король не может быть равнодушен к оскорблению чести, но будущий король обязан научиться понимать, когда оскорбление — всего лишь приманка на крючке рыбака.

— В Джейса я верю, — ответила она на высоком валирийском, — но не в мир.

Слова прозвучали тихо и устало. Глубоко в душе росла тревога: королева помнила, что случилось с ее вторым сыном. Люцерис тоже был храбрым и послушным. Он летел не воевать, а напомнить о давно озвученной клятве. Но море, несмотря на благие помыслы второго наследника, забрало его.

— Один мой сын уже отправился с письмом, — отбросив деликатность, напомнила Рейнира, — и его больше нет с нами.

В его объятиях настолько тепло, что она позволила себе еще одно короткое мгновение близости. Рейнира прикрыла глаза и вдохнула глубже, позволяя знакомому запаху кожи, дыма, морской соли и дракона заслонить собой все остальное. Рядом с ним не нужно было быть безупречной. Деймон видел ее и девочкой, мечтавшей о свободе, и наследницей, которую учили держать лицо, и женщиной, слишком рано потерявших детей, и королевой, которой теперь приходится биться за право занять престол, принадлежащий ей по праву.

— Но ты прав. Джейс полетит, но не с одним письмом и материнским благословением. Мы дадим ему полномочия говорить от моего имени, ставить любые условия, чтобы Север был верен данной клятве. Думаю, как король-консорт, ты тоже должен наставить его.

Это была не просьба и не приказ. Скорее признание, что Джейсу нужна будет не только ее осторожность, но и хваленая жестокость Деймона, которую Рейнира не всегда одобряла. По ее мнению, мужи слишком часто прикрывали ею кровь на руках, когда хотели казаться мудрее, чем были на самом деле. Но Деймона от них отличало другое — он был расчетливым, как и любой опытный военачальник.

Выскальзывая из объятий мужа, она отвернулась к морю. Корабль зеленых уже подходил к пристани. Издалека он казался не угрозой, а щепкой, прибитой волнами к берегу после шторма.

— Мне нужно поговорить с ним первой, — сказала Рейнира после короткой паузы, — не как королева с наследником. Как мать с сыном.

И мать внутри нее хотела запереть все двери, поставить у покоев сына стражу, приказать не выпускать Вермакса из логова и больше никогда не смотреть на грозовое небо. Но королева знала: дракон, которого держат на цепи из страха, однажды перестает быть драконом. А мальчик, которого берегут от долга, никогда не станет королем. Как же горько, что оба вывода были верны.

— Он должен понимать, зачем летит, — продолжила она, — и должен знать, что я отпускаю его не потому, что мне не страшно. А потому, что верю: он справится.

Ветер тронул серебро ее волос, бросил несколько прядей на лицо. Рейнира не стала их поправлять.

— И да, позавтракаем, — произнесла она наконец, возвращая себе ровный, королевский тон, — затем созовем совет. Выслушаем капитана, прочтем письмо и решим, каким ответом одарить моего брата.

На миг опустевший взгляд Дэ Хо скользит по рукам, что лежали на коленях. Дрожь волной прокатилась по всему телу от осознания, что пальцы едва заметно подрагивают. Он боялся посмотреть вбок. Не мог преодолеть себя, даже на мгновение взглянуть на прикованного наручниками Ки Хуна. Он всех подвел, всех подставил, испугался настолько, что все пошло прахом.
Нет, вовсе нет, все совсем было не так, и он тут ни при чем. Вся эта затея изначально показалась Дэ Хо провальной. В таком случае, почему он решил выступить вместе со всеми? Ответ очевиден — он видел надежду в чужих глазах, слышал твердость слов, уверенность в том, что в этот раз все получится. Особенно верил в победу Чон Бэ. А что они знали на самом деле? Да ничего! Количество треугольников, квадратов и кружков, выходы из этих запутанных лабиринтов, количество глазков камер, которые следили за каждым их передвижением.

Они. не. знали. ничего.

Каждый, кто взял в руки оружие, сам обрек себя на смерть, а он спасся. Он не виноват в том, что оказался умнее и не сунул голову в пасть льву, когда та окончательно захлопнулась.
Шмыгнув носом, Дэ Хо подтянул к себе колени, сминая белую простынь на кровати, и уложил на них руки. Вдох-выдох, попытаться успокоиться, забыть то, что уже случилось, отпустить.

Чья-то рука легла на плечо Дэ Хо, заставив его вздрогнуть всем телом. Расширившиеся от ужаса зрачки заполнили радужку, а испуганный взгляд уставился в лицо Ён Сика.
— Эй, ты как?
Дэ Хо нахмурился, словно не расслышал за громкими ударами собственного сердца чужие слова. Через секунду сказанное Ён Сиком дошло до мозга.
— Нормально, нормально, — в подтверждении слов, он кивнул головой, опустив взгляд на руки. Те снова дрожали. Испугавшись, что это станет заметно, Дэ Хо сжал пальцы в кулаки.
— Бедняга, он ведь так старался.
Дэ Хо исподлобья глянул на Ён Сика, заметив, как тот мотнул головой куда-то в сторону.
— Столько человек погибло зря. Но мы хотя бы попытались. Эх, я мог бы тоже пойти с вами, выступить единым фронтом против этих ублюдков, но... мама, сам понимаешь.
Ён Сик виновато пожал плечами и улыбнулся, словно оправдываясь за то, что все еще жив. В отличие от тех, кто уже никогда не увидит света солнца.

Сглотнув ком, вставший в горле, Дэ Хо заставил себя повернуть голову в сторону, чтобы взглянуть на Ки Хуна. Волна паники накрыла с головой, забившись в легкие, мешая дышать. Он смотрел на Ки Хуна не мигая несколько долгих секунд и собственная вина, мрачная, вязкая, густая, как патока, пробралась в каждую клеточку тела.
На какое-то жалкое мгновение Дэ Хо почувствовал непреодолимое желание рвануть вперед, упасть перед Ки Хуном на колени и молить о прощении. Он их подвел, он всех подвел, но он исправится, честное слово. Мгновение прошло, а вместе с ним и унизительная мысль преклоняться перед глупцом, что повел ни в чем неповинных овец на заклание волкам.

Так ли он на самом деле виноват или большая часть вины лежит на другом?

***

Очередная игра, очередные правила, очередной взгляд в сторону Ки Хуна. Дэ Хо сжимает в руке нож так, словно это его последняя надежда. Они оказались по разные стороны баррикад, но так ли это важно? Возможно в конце этой игры один из них умрет.

Кто? Кто умрет?

Дэ Хо наблюдает за тем, как команда «прячущихся» покидает общий зал. Вокруг него сразу становится шумно. Разговоры не смолкают. Одни уже объединяются в коалиции, другие — и Дэ Хо замечает это в их глазах — жаждут чужой крови. Они будут охотиться на людей, как на бездомных собак. Шумный вздох срывается с губ мужчины. Давно ли они были людьми? Полные милосердия, заботы о близких. Сейчас каждый похож на сумасшедшего зверя, низвергнутого цивилизацией на дно, где существуют только примитивные инстинкты.

Бей, беги, замри.

Настал их черед. Один за другим игроки, сжимающие ножи, проходят через арку, затем через ворота. Те захлопываются за спиной. Дэ Хо вертится вокруг своей оси, оглядывает множество ответвлений и коридоров, дверей и проходов. Инстинкт зверя, тот самый, который помогает человеку выжить в опасной ситуации, заставляет анализировать местность, искать, где может спрятаться враг, где он сам мог бы спрятаться. Дыхание на миг замирает от осознания, что он стал совсем, как они, те, кто окружает его, готовясь к кровожадной расправе. Взгляд Дэ Хо скользит по лицам разбредающихся в разные стороны игроков. Ему нельзя стоять на месте, надо что-то делать, куда-то идти.
А Ки Хун? Что он будет делать, когда столкнется с Ки Хуном? Убьет его или попытается сбежать? Он опускает взгляд на нож в руке, перебирает пальцами, поудобнее хватаясь за ручку. Придется действовать по ситуации. Главное не поддаться страху.
Сколько бы Дэ Хо не пытался кичиться, высоко задрав подбородок, страх продолжал ворочаться внутри, касаясь липкими щупальцами стенок желудка.

Он не умрет здесь, он выберется, чего бы ему это ни стоило.

Угроза Кроноса осталась позади. Бесчисленное множество раз сразив титана времени, а после и кошмарного Тифона, победу дочери Аида наконец признали и сделали из нее героиню всем напоказ. Ей рукоплескали боги и даже сам отец с матерью. Но на этом ее путь не закончился. Объединив силы вместе с дедушкой (что само по себе звучало странно после стольких раз, когда ее кинжал достигал узкой груди бога времени, пронзая ту насквозь), ей предстояло раз за разом вновь проходить уже проторенный путь, дабы изничтожить последние вариации Кроноса, жаждущего захватить власть в Тартаре.
Но даже Мелиноя, чья неугомонная энергия хлестала, что живой источник из фонтана, уставала от однообразия своих действий.

«Как белка в колесе», — бросила однажды Эрис после чего звонко расхохоталась. То ли собственной шутке, то ли двусмысленности фразы. Мелиноя же задумалась. Нет, не о том, есть ли смысл в ее действиях, он определенно был, а в том, чему еще она могла бы посвятить свободное время, ведь еще оставались вопросы, на которые богиня кошмаров так и не получила ответы во время своего спуска в глубины отцовских земель или же пока карабкалась на Олимп.
Одной из таких неразрешимых загадок был Гипнос.

Она помнила ясно, как день, момент, когда сумела его разбудить, плутая среди множества снов, коими бог окружил себя, словно одеялами, завернувшись в крепкий кокон. Как путались ее мысли и сбивали с пути. Как тяжелели натренированные ноги, а взгляд все время обращался назад, и голову наполняла паника «а что, если она застрянет здесь навсегда?». Нет, Мелиноя не боялась снов, ища в них отдохновение перед новым спуском вниз в глубины Тартара, но и ведала, что чем глубже в них проникает, тем опаснее становится окружение. Однажды она попыталась о том заговорить с прародителем всего сущего. Хаос так ничего и не ответил, лишь перевел разговор в иное русло, оставив принцессу с ворохом еще больших вопросов, чем когда она только пришла.
И тогда осознание, что делать дальше, опустилось на голову, как обух — зачем бродить и спрашивать о толковании снов у тех, кто так же, как и она, лишь на время погружается в пелену сладостной дремы, если можно задать все вопросы непосредственно главному создателю оных?
Изрядно удивившись, как сия простая мысль не пришла ей раньше, Мелиноя решила, что уж в эту ночь она поговорит лично с Гипносом, да расспросит его о таинствах сна.

Сообщив коротко Наставнице о том, чем планирует заниматься следующие несколько часов, Мелиноя услышала от Гекаты лишь короткое «да будет так» и больше ничего. А вот Немезида вызвалась было сопроводить подругу в глубины отцовских земель. Принцесса знала, сколь далек путь до обители Аида и путь этот будет весьма скучен, а потому с радостью согласилась. Их пути разошлись лишь у самых дверей, ведущих в главный зал.

Сглотнув ком в горле, что возникал у Мелинои каждый раз, когда она глядела на реку крови перед собой, девушка в очередной раз задалась вопросом, отчего нельзя открыть двустворчатые двери, через которые можно было бы попасть внутрь? Вопрос этот однажды Мелиноя задала отцу, на что тот лишь пожал плечами, сообщив, что, к сожалению, замок заклинило и починить его покамест не удалось, а обращаться к Гефесту со столь малой просьбой ему как-то неудобно.
Поэтому, набрав в грудь побольше воздуха, Мелиноя оттолкнулась от каменного пола, позволив телу дугой изогнуться, да погрузиться в прохладу кровавой воды. И все для того, чтобы мгновением позже, словно после купания, выбраться из бассейна в тронном зале отца.

— Фу, ну и мерзость, — скривилась Мелиноя, ощущая, как алые капли, что рубины, падают с кончиков ее пальцев, оставляя на полу, вопреки ожиданиям, не лужицы, а маки. Яркие цветы ковром следовали за принцессой, вторя каждому ее шагу, но в том она, отнюдь, не находила ничего противоестественного.
Приметив дальше по коридору знакомую фигуру, девушка решительно направилась вперед. Ее присутствие заметили раньше, чем Мелиноя успела открыть рот и поздороваться.

Однако, вот Гипнос сообщил, что готов ее выслушать и принцесса даже разомкнула губы, дабы задать свой первый вопрос, да так и застыла, пытаясь осознать странное чувство, что вдруг навалилось на плечи, склоняя юное тело к земле. Взгляд опустился вниз. Крови на теле как не бывало, словно и не искупалась она только что в алой реке, да и отголосков прикосновений к своей руке Немезидой больше не чувствует. Зато ковер из маков под босыми ступнями все так же цветет и пахнет.
— Я сплю? — срывается с губ закономерный вопрос и на лице принцессы выступает искреннее удивление. Все это время ей казалось, что она бодрствует. Когда же Мелиноя успела прикорнуть? А где покоится тело?
— Здравствуй, Гипнос, — наконец произносит она, поднимая взгляд на бога сна и отступая на шаг, чтобы сделать элегантный поклон. — Ты знаешь, я думала, что все это взаправду, но есть кое-что, что меня смущает.
И снова взгляд себе под ноги обращает, глядя с задумчивостью на цветы, а после обводит обстановку вокруг. Она знает, что тронный зал еще закрыт для посещений, а потому и стол вдали, за которым привык восседать отец, пуст. А где же Цербер? Где хоть что-то, что намекало бы на присутствие знакомых лиц.
— Ты здесь один?
Мелиноя с интересом смотрит на Гипноса, лицо его изучая пристально и гадая, заснула ли она по доброй воле или же все происходящее забава бога сна, что соскучился по ее обществу?

Шинобу идет неспешно. Не торопится. Тропа плавно скользит вверх, витиеватой лентой уходя все выше в горы. Там, далеко вверху, ее ждет деревня и люди, которым требуется помощь. Клич о том пришел чуть меньше недели назад. Невиданная хворь охватила те края, сражая наповал, укладывая старых и молодых. Вина ли в том инфекции, что переходит от человека к человеку, или же какой демон расстарался — таинственная загадка. Шинобу сама вызвалась добровольцем, а наставник поддержал ее инициативу. Из всех столпов она имела наибольшее представление о лекарском искусстве, что могло помочь местным жителям. Поэтому, едва приняв поручение, она собрала все необходимое, распрощалась со своими девочками в Доме бабочки, да отправилась в путь.

Чуть сдвинув темно-синий, словно ночное небо, зонт назад, Шинобу поднимает глаза вверх и ловит на кончик носа каплю дождя, что разбивается осколками о ее кожу. Стальное небо вот уже несколько часов разражается слезами, даже и не думая останавливаться. Шинобу понимает, что скорее всего сырость и является причиной затяжной болезни людей в деревне. Об этих краях она знает лишь понаслышке, но сомневается, что столь неприятная погода будет длиться вечно. Тучи рассеются и яркое солнце своими лучами высушит землю, позволив людям погреться в тепле. Но когда то случится — ей неведомо.

Вскоре тропа, скользкая от луж, меняет градус. Шинобу больше не приходится прилагать столь много усилий, чтобы взобраться на холм.
«Вот и верхушки домов», — мелькает мысль. Одной ее достаточно, чтобы вызвать на лице Кочо благостную улыбку. В ногах уже ощущается легкая усталость, а сердце, спрятанное за грудной клеткой, колотится чуть быстрее положенного. Она все же человек, не камень, не деревянный столб, и сколько бы не тренировалась, все еще уязвима.
Ноги и низ хаори заляпаны в грязи, когда девушка минует последнюю ступень лестницы, ведущей к подножию деревни. Ее уже ждут, встречают сначала с опаской, как досадную помеху в привычном распорядке их простой жизни. Но мгновением после чувство сие сменяется любопытством, а после и радостными улыбками на усталых изможденных лицах. Среди жителей и молодые, и старые, те, кто еще способен стоять на ногах. Шинобу видит на их лицах печать зарождающейся болезни, но, несмотря на упадок сил, они, кажется, рады приходу лекаря.

Пожилой мужчина, в уголках глаз которого расцветает сеть морщинок, выступает вперед, почтительно кланяется и приглашает пройти вместе с ним к главе деревни. Шинобу подходит ближе, идет рядом со старичком.
— Я думала вы староста, — произносит Кочо, с профессиональным интересом разглядывая дома и людей, что, несмотря на поздний час, стоят у своих дверей, провожая путницу настороженными взглядами.
— Нет, что ты, девочка, я для того совсем не гожусь. Наш господин куда как больше заслуживает сего звания. Мы каждым день отдаем почести его милости, и, пожалуй, лишь его молитвами до сих пор живы.
Такая характеристика вызывает на лице Шинобу недоумение, но чувство это быстро прячется под маской вежливой улыбки.
— Надеюсь ваш староста не будет против, что я появлюсь перед ним в подобном виде, — она скользит взглядом по собственной одежде. Дождь продолжает лить, оставляя на хаори Кочо все новые пятна. Сырость проникает под одежду, заставляя мурашки бегать по телу, но с этой мелочью Шинобу в силах справиться, не обращая на то никакого внимания.
— Он не староста, девочка, он господин, наш владыка, — повторяет старичок, делая ударение на последнем слове. Сие кажется Шинобу странным и потому на лице отражается недоумение. Но лишь до момента, пока она не видит окруженного толпой жителей мужчину. Лик его сверкает добродушной улыбкой, да и сам он встречает ее с теплотой, что родную сестру.

— Здравствуйте, рада видеть вас, — Шинобу вежливо кланяется, ни на минуту не ослабляя бдительности. Это место еще при первом шаге показалось ей странным, о том поведала интуиция. Но что именно не так, девушка пока понять не в силах. Взгляд, пробежавшись по лицам присутствующих, изможденным, усталым, подмечает, что некоторые еле держатся на ногах, но упорно не желают уходить, словно оберегая своего господина от одной-единственной крохотной путницы. Неужели они и вправду считают, что Кочо представляет опасность для их господина? Шинобу на самом деле чувствует себя малышкой на фоне высокого главы, чье лицо излучает доброту, как и весь облик, в коем он предстал перед ней сейчас. Кочо ловит себя на мысли, что не удивлена преданности такому человеку. Он располагает к себе. даже излишне.
— Прошу прощения, что явилась к вам в подобном виде. У вас всегда так сыро в это время года?
Шинобу не хочет показаться невежливой и упорно прячет желание просохнуть в тепле какого-нибудь дома у очага. Еще успеется, куда торопиться. Первое впечатление оно ведь самое важное.
Шинобу не сводит глаз с лица мужчины, словно выискивая в его чертах подоплеку, которую так просто не узреть, но стена дождя, что разделяет их, скрывает за серой вуалью все ее потуги.