Подземное царство, управляемое богом Аидом, было велико и многогранно: полные забвения поля Элизиума, огненные просторы Асфоделя, мрачные берега реки Стикс. И в самой глубине, где мрак обретает свои начало и конец, существует он, тот кто держит поводья тьмы, не позволяя мертвым душам выбраться наружу,  навстречу живым.

Аид привык к пустым лицам и холодному мрамору, принял, как должное свою участь и вскоре начал ей наслаждаться. Его королевство работало, как часы, имело свои порядки, коим следовали беспрекословно, коль не желали угодить в забвение. И все же в какой-то момент мужчине стало казаться, что этим мрачным залам не достает красок. Было ли то наваждение или мысль, словно семя посаженное в благодатную почву вездесущим Гермесом, он так и не разобрал. Его сады, где оттенками голубого, красного, белого должны были пестреть цветы, давно стояли в запустении, сорняки опутали лианами колонны, стремясь все выше к прячущемуся во тьме потолку. Аид не винил Аскалафа, тот справлялся, как мог, однако место словно чувствовало настроение хозяина и отказывалось цвести, как полагается. Аид часто тому усмехался — покамест сад был единственным местом в Тартаре, неподвластным его воле.

Но так было раньше, до того, как в мрачных залах возникла она. Его трофей, добыча, женщина, что, несомненно, наполнит это место живым всплеском эмоций, музыкой своих воплей, кои сам Аид будет воспринимать, как музыку для своих ушей.
Он был уверен, то не предсказания мойр, а его собственный выбор. Один-единственный взгляд на дочь Зевса и краткого мгновения хватило, дабы понять — она и есть тот цветок, что будет украшать его залы, перебегать с места на место, мечтая выбраться из западни. Дикая лань с нравом опасного зверя, загнанного в угол, и кожей, нежнее лепестков роз. Что ж, у них все время мира, чтобы узнать, кто выстоит перед обоюдными угрозами дольше и примет судьбу раньше. Аид был уверен, победа на его стороне, ибо здесь, в недрах Тартара, терпению он научился задолго до того, как солнце навсегда погасло для его мертвой души.

Кстати, о светиле. Бог Гелиос наверняка уже вывел свою колесницу у границ смертного мира, чтобы пуститься в путь навстречу западу. Смертные, чьи нити жизни достаточно крепки, чтобы еще несколько мгновений (для него) провести на поверхности земли, готовятся к новому дню. Он же, сидя на холодном каменном троне и подпирая кулаком щеку, был готов к предстоящему спектаклю, который устроит юная дева, украденная его твердой рукой. Бедняжка даже не ведает, кто именно обрек ее на подобную участь. Впрочем, если уж зрить в корень, впору винить во всем ее неземную красоту, но какой мужчина скажет, что внешность стала катализатором, что и изменил судьбу богини, оплетя ее руки и ноги оковами тьмы? Нет, Аид такого не произнесет вслух. Он будет боготворить Персефону, наслаждаясь каждым сантиметром ее нежной кожи, вдыхая ее аромат и смакуя каждое мгновение, что кончики пальцев будут скользить вдоль шеи вниз к груди и дальше к сокровенному. Не сразу, как-нибудь потом. Покамест им предстоит пережить долгий путь, лишенный каких-либо нежных чувств.

Аид никогда не питал особой любви к миру смертных. Чем дольше летели года, тем громче становилось вокруг. Смертные создавали шум там, где бог мертвых жаждал слышать лишь тишину. Привыкший к далеким стонам страдающих душ, к шелесту ветра в своем саду, к молчанию, в которое погружена река Стикс, поверхность была для него, что каторга. Испещренные линиями связи, столь любимыми Гермесом, морскими просторами, над которыми все еще повелевал его братец Посейдон, мир с каждым годом все ширился, заполняя собой белые пятна на человеческих картах. Так же активно по поверхности плодились и люди, жаждущие новых открытий. Мир шагнул далеко вперед и постепенно смертные забыли о своих корнях, об истоках, с которых все началось. Забыли, чем обязаны богам и стали верить, будто они и только они кузнецы своей судьбы. Этот мир не нравился богу мертвых. Но даже здесь Аид видел нечто, что было недоступно другим. Он знал, чей век скоро подойдет к концу, кто не доберется до дома живым, а чьи души еще не скоро окажутся в лодке молчаливого Харона. Аид знал многое, именно поэтому, едва последний луч солнца исчез за высокими стенами каменных небоскребов, вошел в неприметную дверь, что с громким лязгом захлопнулась за ним, словно отрезая последний путь к отступлению. Не для него, но кое-кого другого.

Он видит его, вглядывается в невысокую статную фигуру, что на постаменте стоит посреди толпы. Его голос за минувшие столетия стал даже лучше. В голове бога мертвых мелькает мысль, что, возможно, Одиссей перерос даже некогда божественного певца Орфея, ибо именно капитан должен вливать в души своих матросов надежду и веру в лучшее будущее, где, за порогом очередной опасности, их дома все еще кто-то ждет. Усмешка закрадывается в уголки губ Аида. Взгляд неотрывно следит за мужчиной, пока дым с зажатой между пальцами сигареты тонкой серой лентой поднимается к отделанному темным деревом потолку. Он подносит сигарету ко рту, сжимает губами и яд окутывает бессмертные легкие, а после вновь возвращается в реальный мир дымом бесконечных страданий, что вскоре обрушатся на невинную душу.
Так ли невинную?

Последние ноты смолкают в зале и под аплодисменты, да улыбки смертных, что рукоплещут Одиссею, чье нынешнее имя Аиду знать не интересно, он тушит сигарету, вдавливая в прозрачное дно стеклянной пепельницы. Поднимается со стула, допивая последние капли виски, и скользит сквозь толпу, без труда пробираясь к цели.
Наверняка Одиссей уже успел заметить его среди этих людей, но бежать больше некуда. Бог мертвых дал некогда славному капитану достаточно времени, чтобы насладиться теплом солнца и сменой времен года. Его фигура возникает из ниоткуда, словно сотканная из теней, что прячутся по углам и в проемах между желтым светом ламп. Ладонь, тяжелая, что лапа самого Цербера, ложится на мужское плечо и, кажется будто время останавливает свой бег, а мрак ширится, плодится, окутывая их липким коконом безысходности.

— Пора, — произносит Аид спокойно, и реальность, что всего мгновение назад окружала их обоих, исчезает. Последними далекими отзвуками слышатся чьи-то исступленные крики, но нарастающую панику среди смертных, они вдвоем уже не видят.
Тьма отступает и высокие каменные стены дворца бога мертвых вырастают, словно сотканные из воздуха. Дорога за спиной Аида лентой вьется прочь от замка к начинающимся вдали лесам Эреба — обители плакучих ив, кипарисов и тьмы. Солнце никогда не всходит над лесами Эреба, но бродящие среди деревьев неупокоенные души, да псы Гекаты даже спустя столетия все еще жаждут крови.
— Ты же знал, что этот день рано или поздно настанет, — произносит Аид. Его облик далек от того, что Одиссей видел там, в баре. Не костюм более, но темные одежды струятся к земле, окутывая даже ступни, а в некогда светло-голубых глазах теперь играет мрачное пламя. Ладони сцеплены в замок за спиной, и взгляд направлен прочь от Одиссея к его дороге, полной страданий, боли и печали.
— Ты готовился к этому.
Мгновение спустя Аид оборачивается, смотрит пристально на Одиссея, чьей судьбе не позавидуешь. Оценивающий взгляд скользит от лица к груди и торсу, все ниже к самым ступням ужчины, а после медленно возвращается назад к лицу, обрамленному жесткой растительностью, лицу, которое так любили смертные и полубоги. Одиссей был великим, им же и остался. Эта сила не угасла даже после минувших веков. В глазах бога мертвых, глядящего на Одиссея, любопытство и толика восхищения. Не равен богам, но приближен к ним. Простой смертный.

— Ты высоко забрался, Одиссей, и вот что ты заслужил, — он отступает и ладонь ведет дугу в сторону пути, по которому славному капитану придется пройти до самого конца. — Твоя награда — Элизиум, но доберешься ли ты тем же, кем ступаешь на этот путь, решать лишь тебе. Я же буду проводником, палачом и судьей.
Усмешка плутает на губах Аида.
— Смертный, заслуживший подобного провожатого, уже может гордиться собой. Готов ли ты добровольно отправиться туда, куда тебе суждено?
И пусть слова, сорвавшиеся с губ бога мертвых, звучат как вопрос, тон его никого не обманул, ибо здесь, в его царстве, Аид и лишь он один решает, какая участь кому предназначена. И в этот раз Одиссею не удастся выйти сухим из воды и покинуть загробный мир, покуда бог мертвых рядом, словно безумный страж.

Вместо растерянных пауз — восторженная улыбка, вдохновленная узнать новое. Взбудораженная опасной тренировкой и возможностью показать себя. Вот только из публики здесь — робот, который в своих микросхемах, или что у него там внутри, способен составить сигнал к детонации бомбы. Ни аплодисментов, ни восхищения от него получить нельзя. Он действует по своей программе сочувствия и поддержки школьников, что неожиданно для себя стали солдатами. Не более.
И всё равно Эйто продолжает держать этот вектор своего настроения. Такуми даже готов поверить его вдохновенной окрыленности, тому, как разгорающаяся сила согревает изнутри, заставляет сердце биться чаще. Не от чувств, а от притока криптоглобина. На развязывание рук во время боя Сумино тоже не реагирует. Он видит перед собой только своего противника, будто Сирея здесь и нет. С тяжестью доносится голос разума через туман ярости, что захватил сознание Такуми.
— Вам лучше забраться повыше и в сторону, командующий офицер. У нас размашистое оружие, и мы им пока плохо владеем.

Сражаться серьезно. Не уступить. Пусть Эйто, как старательный и прилежный ученик, обещает, что всё будет с ними хорошо, что он побережется за Сумино, — тот ему не верит. Такуми уже поплатился очень дорого за то, что не знал, куда смотреть. Это тоже по-своему опыт. А ведь еще неделю назад он бы сказал, что они неплохо ладят. Что они друзья. Лучшие, чтоб его, друзья.

Всё же три месяца слишком мало, чтоб по-настоящему узнать человека, даже если это три месяца в мясорубке войны.

Эйто начал первым. Его движения уже были увереннее, чем Такуми рассчитывал. Приходилось уворачиваться или ловить косу на лезвие катаны, высекая искры из соприкасающегося пламени. Из алого и синего рождался яркий фиолетовый оттенок этих искр, когда их оружие отвечает на клокочущие чувства у них обоих.

С резкими выкриками Такуми умудрялся противостоять Эйто. Тот постепенно разогревался, держался всё увереннее с косой, привыкая и к её размеру, и весу. Эта обучаемость не могла не испугать. Но для Сумино, того, что в данный момент сражался, это было на руку. Поначалу его движения не могли подстроиться под ритм атак Аоцуки. Да, они не оставляли выбора, но даже и близко не дотягивали до того, что было всего пять дней назад. Пять дней… Для Такуми. Напитанный силой и божественной мощью Аоцуки их не жалел. Его удары были намного опаснее, чем сейчас. И этот провал между Эйто девяносто пятого дня и Эйто сейчас, в первом дне, в начале пути, были ощутимы.

О Сирее и его истеричных вздохах на особенно мощные выпады от Эйто Такуми внимания не обращал. Пока он изучал стиль боя Аоцуки. Всё еще какая-то часть глубоко внутри саднила болью и досадой. Кричала о том, что его друг должен умереть. Такуми почти физически ощущал, что другого выбора нет. Поглотить Эйто — единственный выход спасти всех. Смазалось восприятие. Он велся на провокации, начиная попадаться в подготовленные ловушки. Потеря преимущества могла измотать раньше времени, Такуми пришлось взять дистанцию.
Хочется набрать в грудь воздуха, наброситься с обвинительной речью, призвать Эйто к ответственности за всё, что еще случится. Уже случилось. Пламя горячо бьется в груди, а где-то из прошлого, из будущего раздается смех и полный скрежета голос Аоцуки. Настоящий, не такой осторожный, как сейчас.

Сердце колотилось в груди всё беспокойнее. Слова Аоцуки злили, провоцировали. И те, что звучали громко, восторженно для Сирея, и те, что он говорил тихо, неразличимо и бледно между ними. Лезвие косы так легко могло распороть плоть. А стоило бы ей вцепиться — уже не отбросишь. Один удар, который придется по Такуми, если оружие Эйто в него вцепится, то это конец.
“И всё… было зря?”

Он попался в ловушку Аоцуки, которую тот придумывал на ходу. Даже сейчас он так в этом хорош. А ведь что потом начнет вытворять!
Неприятный удар отдает в руки, пришлось принять его на себя.
— Мы должны были встретиться с тобой только утром, а ты уже меня рад убить. С Шизухарой ты тоже не думал долго, как понимаю?
Верно. Глубоко вдохнув, Такуми берет под контроль собственные эмоции. Нельзя было упускать преимущества, что было свидетельством его возвращения из будущего. И пока Эйто насмехается, будто приподнимая ненадолго свою маску, чтоб ядовито оскалится из-под неё на противника, это придает уверенности. Пламя не обязано обжигать.
Такуми отвечает негромко и в тон. Пока Сирею рано понимать, что на самом деле происходит в середине спортивного зала. Жажда убийства у них обоих вполне осязаемая и настоящая.
— Или ты это запланировал позже? После того, как успешно убил Сирея?

Уклоняться стало проще. Такуми умудрялся отводить косу, не давая той и близко подступиться к решающему удару. И каждый подъем оружия требует силы, выносливости. Это приходит с тренировками, с многочисленными боями. Пусть Аоцуки даже сейчас, казалось, не уступал, Такуми просто не давал ему возможности.
— Ты оказался прав о параллельных мирах. Только с одной оговоркой. Это не про где, это про когда.

Рука Сумино сжалась на запястье Эйто, не давая ему довернуть косу. Прорваться так близко далось непросто. Слепая зона оружия, которую легко можно преодолеть в рукопашном бою. Взгляд синих глаз опустился на длинные шипы. Они всегда такими были? Он всегда держал оружие подобным образом? Куда привычнее было смотреть на Эйто в обычной жизни, не как на противника. Не как на врага.
— Если ты хочешь поменять планы и не убивать Сирея сегодня, то я не дам тебе такой возможности потом. Даже не надейся что представится момент позже. Мы исполним миссию и дойдем до сотого дня в полном боевом составе, что бы ты ни придумал. От тебя только зависит, захочешь ли ты остаться при этом. Или тот, кто владеет праведными глазами, даже не рассматривает союз с мерзкими уродливыми монстрами?
Последние слова даются тяжело, бесцветно. Цитировать Аоцуки ему же самому было больно. Такуми сглатывает слезы, которые не успевают скатиться из глаз. Нельзя было отдаться слепой ненависти, но и груз потерь не должен додавить. Это было не презрение, а скорее… сочувствие. Рокот ненависти из будущего замер в душе Такуми навсегда. Это всё — холодное раскаяние перед решением, которое придется совершить. Этот бой между ними должен закончиться рано или поздно. И он не может закончиться в ничью.

— Мне кажется, у нас получается хороший бой, Аоцуки!
Голос старается быть бодрым, звучать для Сирея фальшиво громко, но вместо этого блёкнет. Нельзя было позволять ненависти управлять телом или разумом. Вытравить её, впрочем, было тяжело. Отпустив руку друга, Такуми отошёл от него, сжав свободную ладонь в кулак, повернулся в пол-оборота спиной. Им нужно было разойтись, чтоб было место и для размаха длинной катаны, и для дуги от косы. Но Сумино смотрит чуть назад, чтоб не спускать с Эйто глаз.
— Ты сражаешься так, что я за тобой не поспеваю. Но враг не будет к нам жалостлив, тут ты прав. Нам надо осознать, что мы на войне. И что только от нас зависит наше собственное выживание. Мы можем рассчитывать только на поддержку друг друга, Аоцуки.

Собрание офицеров происходило буднично и вполне обычно - главный кормчий Равор уже десять минут рассказывал, что он будет делать с теми, кто еще раз посмеет вмешаться в системы управления подачей прометия, периодически жестами демонстрируя как именно он это будет делать, с каждым последующим словом входя во вкус и пополняя скудный словарный запас тех, кто не был так близко знаком со взрывным нравом пусторожденного. Сенешаль предпочитал игнорировать эти распекания и куда как больше был занят содержимым своего планшета, периодически подсовывая своему лорду-капитану особо примечательные экземпляры из отчетов, мастер вокса с тоской смотрела на графин с водой и явно сожалела, что в нем не амасек, а бедная леди-навигатор совсем не по аристократически сползла со своего стула и пыталась спрятать раскрасневшиеся щеки в распущенных волосах.
— Благодарю, кормчий, очень доходчиво. — Абеляр коротко вздохнул, когда финал тирады был завершен точными указаниями того, в какую именно из корабельных пушек будет впихнут нарушивший наказание с последующим залпом. Кабинет медленно зашевелился, кто-то пытался взять слово, кто-то наоборот пытался стать как можно более незаметным после прилюдной словесной порки, а некоторые, в том числе и сама Клеа, с надеждой поглядывали на выход, словно надеясь на чудо от самого Императора, что смог бы закончить это собрание. — И раз уж зашла речь, что касается прометия...
Она услышала тяжкий вздох где-то с другого конца длинного стола и звук железного носка сапога, треснувшего по мягкому человеческому телу, очень не по-офицерски, зато очень по-человечески. Стонать совсем не хотелось, а вот найти предлог, чтобы встать отсюда и уйти куда-нибудь, да хоть смотреть на проплывающие в ланцетных панорамных иллюминаторах звезды, очень даже. Увы, но уж ее отсутствие на планерке точно заметят, как самой главной персоны, обязанной принимать решения. Длинные пальцы невольно впиваются в пульсирующие виски и Клеа начинает потихоньку понимать, отчего при словах о собрании Идира растворилась так же быстро, как лиловая дымка после применения ее псайкерских способностей.
— Лорд-капитан. — Мастер вокса оторвала аугментированную узкую ладонь от уха и привлекла к себе внимание. Закрепленные у самого горла металлические шарниры щелкнули, словно Вигдис что-то переключила внутри себя самой, как переключает передачи на сотне вверенных частотах Инвиктуса. — Вашего внимания требует мостик, говорят, обнаружили в системе корабль, не отвечающий на их частоты с довольно странной сигнатурой, которую не могут опознать.
Клеа машет рукой и объявляет собрание оконченным, сейчас как минимум половина офицерского состава мысленно благодарит неизвестный корабль за окончание монотонного сборища, а сама фон Валанциус думает лишь только о том, сколько она еще сможет терпеть такое не пристрелив кого-нибудь и делала ли так когда-нибудь Теодора или у буйного характера ее бабки все-таки предел был. Где-то на середине пути ее обгоняет Равор, не перестающий ворчать о том, что опять без него на мостике все сделали через задницу, впрочем, ругаться на грубое поведение главного кормчего бесполезно, а в некотором роде еще и опасно, другого такого уж точно не отыскать во всем просторе.

---

— Потерянные в темноте космоса корабли - довольно интригующе. — Леди-навигатор рядом складывает тонкие бледные пальцы на груди и прикрывает глаза, наверняка выуживая из своей памяти эпистолярные романы о тайнах за звездами, которые периодически украдкой берет из библиотеки, думая, что ее никто не видит.
— Довольно херово, я бы сказала. Кораблики просто так не плавают, греясь под солнышком. — Идира рядом дергает истерзанную литанию на собственном посохе и кривится, когда очередной голос с другой стороны забирается в ее голову, начинает отмахиваться от него, но в какой-то момент расслабляется и даже прислушивается. — А... да... тоже мне... по крайне мере шепотки на него не реагируют. Была б там какая-то зараза варпа, они бы уже в моей голове устроили астропатический хор, а тут ишь ты, примолкли, словно им совсем не интересно.
— Значит нас не попытаются сожрать, как только мы зайдем. В теории. — Клеа перепроверяет собственную винтовку, тяжелое, обмотанное дуло, смотрит в сетчатый пол шаттла, что дергается и содрогается, пытаясь маневрировать среди космического мусора и других даров черного марева невесомости, стараясь подобраться к стыковочному шлюзу. Абеляр рядом хмурится, словно делая самому себе заметку после поговорить с пилотами на тему правильности транспортировки их вольного торговца и пилотирования в принципе, но тут уже, как могла сама судить лорд-капитан, выбирать не приходится. По крайне мере не как в прошлый раз, когда на Заркове их атаковали свихнувшиеся ожившие растения, через которые пришлось пробираться с боем. Кассия после случившегося еще долго оплакивала свою навигаторскую робу, что даже Клее стыдно стало, а уж что говорить про растения...
К кораблю пристыковаться все-таки вышло, хоть пилоты и докладывали, что шлюзовые отсеки, как и весь корабль в принципе, явно не имперского образца, впрочем и не ксеноского, как могла сама Клеа судить, что после подтвердил как инквизитор, как и эльдарка, вызывая лишь еще больше вопросов и интригующего чувства исследования, которое игнорировать для фон Валанциусов всегда было моветоном. Поправив респиратор, Клеа шагнула в темноту открывшегося люка, интрига интригой, а опыт прожитых лет, вкупе с собственным знанием того, как сильно Император любит давать слуге своей испытания, заставляли задуматься в первую очередь о безопасности. Кто знает, что может ждать на неиндифицируемом корабле в дальней части собственного протектората - ядовитого газа, выстрела из-за угла, а может просто щемящей тишины.
— Ау? — пришлось спуститься с трапа чуть дальше, чтобы дать пройти сенешалю, тяжелый звук ботинок о металл отдавал эхом и закрадывался отзвуками где-то в самой глубине. Тот, кто говорит, что в космосе звука нет, наверное никогда не летал на таких кораблях, что бесперебойно гудят, скрипят и шипят, тактом собственного сердцебиения продолжая существовать посреди холодного ничего. Одно можно было сказать точно - корабль все еще был жив, пусть и находился в крайне плачевном состоянии.

«Я выгляжу, как идиот».
Ханзо, пока никто не видит, пытается рассмотреть себя в зеркале, растёкшемся по стене от потолка до самого пола. Ещё одним быстрым взглядом, потом – боковым, но только потому, что он уже бросил один беглый взгляд, а мужчине разглядывать себя в зеркале не полагается, не девица.
— Если позволите, — раздаётся тихий голос из-за плеча (Аю не видно, если она не захочет, поэтому, если бы не выдержка, он бы даже, наверное, вздрогнул), — Господин, как и всегда, выглядит безупречно.
«Безупречно. Но всё равно, как идиот».
Кивает. Поправляет манжету, мягким движением пальцев проводит по вороту рубашки к галстуку, чуть ослабляя узел, ошейником давящий на напряжённую шею. От смены часовых поясов немного ноют виски, но на состояние это не влияет, на внешний вид – тем более. Не зная молодого наследника Шимада, и не поймёшь, что тот недомогает или встревожен.
Ханзо не идёт европейско-американский стиль одежды, Ханзо раздражают вечно торопящиеся куда-то люди; раздражает, что приходится находиться рядом с людьми Хашимото, — отец протянул ублюдку очередную оливковую ветвь мира, дав шанс пообщаться с американскими партнёрами, — и от этого контролировать себя ещё и в мыслях.
Ханзо не хочет… нет. Ханзо не должен сегодня потерять лицо. Потому что тогда потеряет лицо весь его  клан.

… он всё-таки запнулся. По-дурацки, не заметив небольшую дорожную сумку у кровати; грязно выругался почти в полный голос, — надо же, изменило, таки самообладание, — в адрес идиота, который с самого начала не поставил вещи на свои места и не дал этого сделать своей ассистентке. Себя, сиречь.
Затем опять выругался, взял себя в руки и на ходу щёлкнув застежкой, мягко сомкнул на запястье прохладный металл ремешка, и, посмотревшись на всякий случай в то же злосчастное зеркало, направился к выходу из номера.
Часы нельзя было забывать ни в коем случае. Перед отъездом Ханзо даже отшутился, что забыть дома он может Генджи, — правда, шутку оценил только сам Генджи, — но не эти затрапезные часы старой модели, отцовский подарок наследнику на шестнадцатилетие; абсолютно нейтральный по части традиций, суеверия и сопутствующее всему этому ритуалов, Ханзо, с тех пор как ему дослалась сия реликвия, при любой мало-мальски важной встрече цеплял их на запястье. Возможно, потому что верил в них, как в оберег, с более высокой вероятностью – следуя своим обычным ритуалам, приводящих ум в холодную сосредоточенность, а самообладание – в неколебимую стену, позволяющую тому же уму принимать правильные решения, выражая последние правильными, подходящими к ситуации словами.

***

— Я хочу побыть один, — тенью следующая за ним Аю замедлила шаг. Боковым зрением Ханзо отметил, что девушка чуть замедлилась, практически исчезнув из поля его зрения.
— Господин?
Ханзо едва сжимает губы. На немой вопрос «всё ли в порядке» предпочитает отмолчаться: Аю всё прекрасно поняла ещё полчаса назад, но воспитание и положение не позволяло выразить подобие поддержки чем-то большим, чем просто «Господин».
— Разбуди меня через пару часов. Для разговора с отцом мне нужно немного привести мысли в порядок.
То, что люди Хашимото оказались резкостными свиньями, в переговорах все три часа тянувшими покрывало на себя, было вещью предсказуемой. Не менее приятно было ставить их на место раз за разом, даром что Шимаде стоило больших усилий не только опуститься до оскорблений, но и обернуть часть выпадов свою пользу.
— Да, господин Ханзо, — Ая подарила господину самую тёплую из возможных улыбок, и, мягко поклонившись, направилась к двери в свой номер.

В номере Ханзо… ну, пусть будет, ждали.
Шимада понял это не активными чувствами, вроде зрения, слуха или обоняния. Номер был идеально убран, на том же самом месте лежали брошенные у входа тапочки, а небрежно прикрытая дорожная сумка точно так же почти-касалась-ножки кровати, когда сам Шимада чуть запнулся за край своего небольшого багажа, когда забирал с прикроватной тумбочки часы. Вторженца Ханзо чувствовал нутром, боевой опыт и интуици просто вопили о том, что в номере есть кто-то ещё.
Прячется. Выжидает.
Защищаться, кроме как врукопашную было нечем. Огнестрел и якудза – очень пошлый анахронизм, несвойственный нынешней верхушке и большинству прочих членов клана Шимада; анахронизм непошлый, вроде катаны, и юми, — пусть слегка модернизированного, — всё это осталось в Ханамуре. Ханзо не был уверен, насколько силён подосланный убийца и хватит ли мастерства самому Шимаде, чтоб одолеть его. Удачным стечением обстоятельств Ханзо удастся втянуть противника в рукопашный бой, где он если и проиграет, то жизнь свою продаст довольно дорого.
… при самом плохом раскладе у потенциального убийцы всё таки был огнестрел.
«Тогда почему я всё ещё жив?»
Ханзо сделал вдох. Затем – выдох. Расслабил плечи и сфокусировался на чувствах.
… не стал утруждать себя тем, чтоб включить свет: в номере, несмотря на тягучий полумрак, всё равно было довольно светло. По крайней мере, достаточно, чтоб взглядом охватить даже мельчайшие детали окружения.
За Ханзо продолжали наблюдать. По-американски нагло и бесцеремонно.
— В моей стране считается невежливым скрывать своё лицо от хозяина дома. Ещё большее невежество – приходить в дом, куда его не приглашали, с дурными намерениями, — произнёс практически на идеальном английском. Затем, насколько ему позволяла выдержка, сделал пару плавных шагов к бару; раскрыл полупрозрачные створки буфета, бросил взгляд на зеркальную поверхность внутренних стенок. Отметил смутную тень в полумраке коридора в уборную, затем пустил взгляд; зацепил одной рукой бокалы для виски и пузатый графин неподалёку с янтарным наполнением, виски, причём не самым плохим. «Наверное, сойдёт за средство самообороны», — мелькнуло где-то на задворках, когда и стаканы, и виски плавно звякнули о гладкий камень барной стойки, — Раз уж я до сих пор жив, значит, что со мной готовы говорить.
Расстёгнутый ещё в коридоре пиджак плавно перекочевал на спинку барного стула. Если дело дойдёт до драки, махать руками, будучи затянутым в эту тряпку будет совсем уж неудобно. Снимает галстук, который голубой шёлковой змейкой опускается рядом с вспотевшим ведёрком льда. Туда же легли и часы, «Вот их повредить совсем уж не хочется».
— Выходи. Выпей со мной, — в оба стакана упало несколько кубиков льда, — Не думаю, что нам обоим есть куда торопиться.

Подземное царство, управляемое богом Аидом, было велико и многогранно: полные забвения поля Элизиума, огненные просторы Асфоделя, мрачные берега реки Стикс. И в самой глубине, где мрак обретает свои начало и конец, существует он, тот кто держит поводья тьмы, не позволяя мертвым душам выбраться наружу,  навстречу живым.

Аид привык к пустым лицам и холодному мрамору, принял, как должное свою участь и вскоре начал ей наслаждаться. Его королевство работало, как часы, имело свои порядки, коим следовали беспрекословно, коль не желали угодить в забвение. И все же в какой-то момент мужчине стало казаться, что этим мрачным залам не достает красок. Было ли то наваждение или мысль, словно семя посаженное в благодатную почву вездесущим Гермесом, он так и не разобрал. Его сады, где оттенками голубого, красного, белого должны были пестреть цветы, давно стояли в запустении, сорняки опутали лианами колонны, стремясь все выше к прячущемуся во тьме потолку. Аид не винил Аскалафа, тот справлялся, как мог, однако место словно чувствовало настроение хозяина и отказывалось цвести, как полагается. Аид часто тому усмехался — покамест сад был единственным местом в Тартаре, неподвластным его воле.

Но так было раньше, до того, как в мрачных залах возникла она. Его трофей, добыча, женщина, что, несомненно, наполнит это место живым всплеском эмоций, музыкой своих воплей, кои сам Аид будет воспринимать, как музыку для своих ушей.
Он был уверен, то не предсказания мойр, а его собственный выбор. Один-единственный взгляд на дочь Зевса и краткого мгновения хватило, дабы понять — она и есть тот цветок, что будет украшать его залы, перебегать с места на место, мечтая выбраться из западни. Дикая лань с нравом опасного зверя, загнанного в угол, и кожей, нежнее лепестков роз. Что ж, у них все время мира, чтобы узнать, кто выстоит перед обоюдными угрозами дольше и примет судьбу раньше. Аид был уверен, победа на его стороне, ибо здесь, в недрах Тартара, терпению он научился задолго до того, как солнце навсегда погасло для его мертвой души.

Кстати, о светиле. Бог Гелиос наверняка уже вывел свою колесницу у границ смертного мира, чтобы пуститься в путь навстречу западу. Смертные, чьи нити жизни достаточно крепки, чтобы еще несколько мгновений (для него) провести на поверхности земли, готовятся к новому дню. Он же, сидя на холодном каменном троне и подпирая кулаком щеку, был готов к предстоящему спектаклю, который устроит юная дева, украденная его твердой рукой. Бедняжка даже не ведает, кто именно обрек ее на подобную участь. Впрочем, если уж зрить в корень, впору винить во всем ее неземную красоту, но какой мужчина скажет, что внешность стала катализатором, что и изменил судьбу богини, оплетя ее руки и ноги оковами тьмы? Нет, Аид такого не произнесет вслух. Он будет боготворить Персефону, наслаждаясь каждым сантиметром ее нежной кожи, вдыхая ее аромат и смакуя каждое мгновение, что кончики пальцев будут скользить вдоль шеи вниз к груди и дальше к сокровенному. Не сразу, как-нибудь потом. Покамест им предстоит пережить долгий путь, лишенный каких-либо нежных чувств.

Аид никогда не питал особой любви к миру смертных. Чем дольше летели года, тем громче становилось вокруг. Смертные создавали шум там, где бог мертвых жаждал слышать лишь тишину. Привыкший к далеким стонам страдающих душ, к шелесту ветра в своем саду, к молчанию, в которое погружена река Стикс, поверхность была для него, что каторга. Испещренные линиями связи, столь любимыми Гермесом, морскими просторами, над которыми все еще повелевал его братец Посейдон, мир с каждым годом все ширился, заполняя собой белые пятна на человеческих картах. Так же активно по поверхности плодились и люди, жаждущие новых открытий. Мир шагнул далеко вперед и постепенно смертные забыли о своих корнях, об истоках, с которых все началось. Забыли, чем обязаны богам и стали верить, будто они и только они кузнецы своей судьбы. Этот мир не нравился богу мертвых. Но даже здесь Аид видел нечто, что было недоступно другим. Он знал, чей век скоро подойдет к концу, кто не доберется до дома живым, а чьи души еще не скоро окажутся в лодке молчаливого Харона. Аид знал многое, именно поэтому, едва последний луч солнца исчез за высокими стенами каменных небоскребов, вошел в неприметную дверь, что с громким лязгом захлопнулась за ним, словно отрезая последний путь к отступлению. Не для него, но кое-кого другого.

Он видит его, вглядывается в невысокую статную фигуру, что на постаменте стоит посреди толпы. Его голос за минувшие столетия стал даже лучше. В голове бога мертвых мелькает мысль, что, возможно, Одиссей перерос даже некогда божественного певца Орфея, ибо именно капитан должен вливать в души своих матросов надежду и веру в лучшее будущее, где, за порогом очередной опасности, их дома все еще кто-то ждет. Усмешка закрадывается в уголки губ Аида. Взгляд неотрывно следит за мужчиной, пока дым с зажатой между пальцами сигареты тонкой серой лентой поднимается к отделанному темным деревом потолку. Он подносит сигарету ко рту, сжимает губами и яд окутывает бессмертные легкие, а после вновь возвращается в реальный мир дымом бесконечных страданий, что вскоре обрушатся на невинную душу.
Так ли невинную?

Последние ноты смолкают в зале и под аплодисменты, да улыбки смертных, что рукоплещут Одиссею, чье нынешнее имя Аиду знать не интересно, он тушит сигарету, вдавливая в прозрачное дно стеклянной пепельницы. Поднимается со стула, допивая последние капли виски, и скользит сквозь толпу, без труда пробираясь к цели.
Наверняка Одиссей уже успел заметить его среди этих людей, но бежать больше некуда. Бог мертвых дал некогда славному капитану достаточно времени, чтобы насладиться теплом солнца и сменой времен года. Его фигура возникает из ниоткуда, словно сотканная из теней, что прячутся по углам и в проемах между желтым светом ламп. Ладонь, тяжелая, что лапа самого Цербера, ложится на мужское плечо и, кажется будто время останавливает свой бег, а мрак ширится, плодится, окутывая их липким коконом безысходности.

— Пора, — произносит Аид спокойно, и реальность, что всего мгновение назад окружала их обоих, исчезает. Последними далекими отзвуками слышатся чьи-то исступленные крики, но нарастающую панику среди смертных, они вдвоем уже не видят.
Тьма отступает и высокие каменные стены дворца бога мертвых вырастают, словно сотканные из воздуха. Дорога за спиной Аида лентой вьется прочь от замка к начинающимся вдали лесам Эреба — обители плакучих ив, кипарисов и тьмы. Солнце никогда не всходит над лесами Эреба, но бродящие среди деревьев неупокоенные души, да псы Гекаты даже спустя столетия все еще жаждут крови.
— Ты же знал, что этот день рано или поздно настанет, — произносит Аид. Его облик далек от того, что Одиссей видел там, в баре. Не костюм более, но темные одежды струятся к земле, окутывая даже ступни, а в некогда светло-голубых глазах теперь играет мрачное пламя. Ладони сцеплены в замок за спиной, и взгляд направлен прочь от Одиссея к его дороге, полной страданий, боли и печали.
— Ты готовился к этому.
Мгновение спустя Аид оборачивается, смотрит пристально на Одиссея, чьей судьбе не позавидуешь. Оценивающий взгляд скользит от лица к груди и торсу, все ниже к самым ступням ужчины, а после медленно возвращается назад к лицу, обрамленному жесткой растительностью, лицу, которое так любили смертные и полубоги. Одиссей был великим, им же и остался. Эта сила не угасла даже после минувших веков. В глазах бога мертвых, глядящего на Одиссея, любопытство и толика восхищения. Не равен богам, но приближен к ним. Простой смертный.

— Ты высоко забрался, Одиссей, и вот что ты заслужил, — он отступает и ладонь ведет дугу в сторону пути, по которому славному капитану придется пройти до самого конца. — Твоя награда — Элизиум, но доберешься ли ты тем же, кем ступаешь на этот путь, решать лишь тебе. Я же буду проводником, палачом и судьей.
Усмешка плутает на губах Аида.
— Смертный, заслуживший подобного провожатого, уже может гордиться собой. Готов ли ты добровольно отправиться туда, куда тебе суждено?
И пусть слова, сорвавшиеся с губ бога мертвых, звучат как вопрос, тон его никого не обманул, ибо здесь, в его царстве, Аид и лишь он один решает, какая участь кому предназначена. И в этот раз Одиссею не удастся выйти сухим из воды и покинуть загробный мир, покуда бог мертвых рядом, словно безумный страж.

под ногами земная твердь ^{[тебе кажется]}
в ней надежно зарыта смерть ^{[тебе кажется]}
под ногами озерный ил ^{[тебе кажется]}
в нём надёжно забыто всё, чем я был

На севере Нордскола земля холодная, жесткая, промёрзшая — мёртвая. На севере Нордскола деревья редкие, голые, с ободранной корой, и ветви скрюченные похожи на сломанные кости мертвецов, оставшихся в этой земле. мёртвые. На севере Нордсола небо такое темное, вязкое, словно жидкую тьму пролили из кувшина. Северное сияние касается этого неба неохотно, и даже звёзды тускнеют в темноте вечной зимней ночи. Здесь не бывает света, не бывает солнца или тепла. Это небо — чёрное, равнодушное, похожее на пустую черепную глазницу. мёртвое.

Весь север Нордскола мертвый. Там, в Зул’Драке самое большое тролльское кладбище — целая древняя империя там похоронена, возрождена плетью и уничтожена вновь. Под ногами в Зул’Драке не снег скрипит, а прах и пепел, старые кости, окаменевшие тролльские клыки. Сразу за эхом древней цивилизации скалится в небо горными пиками Грозовая Гряда. Здесь в небе извечный шторм, и в темноте туманов скрыт древний Ульдуар. Входишь лишь в эти земли и слышишь шёпоты-шёпоты-шёпоты сквозь толщу льда, сквозь проклятую руду в не менее проклятых шахтах, то не руда — то кровь древнего бога, что старше мира. Тот бог скован, задушен, но эхо его силы ещё живёт в земле и воздухе. Тот бог свел с ума самих титанов, что им вскрыть разумы слабых смертных. Даже к мертвецам их щупальца тянутся-тянутся, липнут порчей к губам. А потом стоит она — Ледяная Корона — тусклый камень в венце мертвого короля. Цитадель чёрными шпилями возвышается в тёмное небо, пронзает его насквозь, напитывает тяжёлые тучи скорбью и смертью. Тут ветра ледяные на широких просторах, тут под снегом укрыты сотни мертвецов — валькирии не успевали забирать их вовремя, а потом они просто прогнили. Здесь пахнет смертью — своей и чужой, холодом, что прогрызает кости, чумой и безумием. Предательством.

Здесь под вечной ночью замёрзшим рыбьим глазом смотрит на чёрную цитадель ледяное озеро. Небо отражается в поверхности воды и льда, и спокойная гладь кажется чёрной-чёрной, вязкой и липкой. Здесь под толщей льда на илистом дне покоится драконья могила. Старые кости выцвели, посерели, глаза провалились, и в рёберной клетке царит пустота — только сгусток холодного синего огня, древняя проклятая магия самой смерти. Магия, что выворачивает наизнанку жизнь, оскорбляет саму ее идею.

Здесь, на дне холодного чёрного озера в вязком иле лежит Синдрагоса. Ледяная вода заполняет ее изнутри — ноздри и пасть, грудную клетку и провал мёртвого живота, только проклятую магию самой плети вода смыть не может. Как бы глубоко Синдрагоса не уходила под воду, как бы не закапывалась в ил — чужая воля крепко держала ее за хребтину. Мёртвый дракон хотел лишь одного — смерти, спокойствия, тишины, но желаемого никогда не получал. Она ворочалась в собственной могиле, рыла когтями землю на дне озера, поднимая грязь, но снова и снова покой не наступал.

Синдрагоса была проклята. Это проклятье вонзалось в её кости ледяным руническим мечом [Ледяная Скорбь жаждет крови], крепко оплетало цепями чужой холодной воли её позвоночник от самого хвоста до огромной рогатой головы.

Синдрагоса была проклята. Проклята слишком давно, чтобы помнить тот день, но она всё равно помнила. Она носила в себе тысячу лет обиду и гнев, боль предательства. Когда мир был еще молод, Синдрагоса уходила под лёд на этом озере, рыдала и плакала, ревела в пустоту из которой никто не ответил, никто не пришёл. Даже тот, кого она любила. Синдрагоса проклята, и ее собственная боль питала проклятье лучше древних рун, лучше запретной магии.

А потом пришел он.

Холодные ветра Нордскола шептали его имя громче и отчетливее, чем леса Лордерона в день его рождения. Холодные ветра Нордскола донесли до мёртвых костей чужую колючую волю, и магия пробилась даже сквозь толщу льда только для того, чтобы вонзиться в старые драконьи кости.

Потому что он этого хотел. И Синдрагоса не могла перечить, не могла сопротивляться. Его воля вонзалась в череп острием проклятого меча, распаляла ненависть, разжигала боль, раздувала покорность. У Синдрагосы внутри ничего не осталось — всё было выжжено, разрушено, сметено. У Синдрагосы внутри — только холодное синее пламя проклятой магии, которая не позволяет её костям развалиться в труху, превратиться в прах, смешиваясь со снегом Нордскола. У Синдрагосы внутри — только чужая колючая воля, только назойливый шепот на периферии сознания.

Синдрагоса отчаянно желала смерти, но получила только забвение.

А вот он смерть нашёл. Когда корона проклятого короля лича пала, покатившись по холодному льду, Синдрагоса уже лежала, сражённая очередными героями, на дне ледяного озера [они не знали, что её невозможно убить, они не знали, что смерть отвергала дракона]. Когда её господин пал, Синдрагоса злилась. Она ревела, рычала, она закапывалась в собственную могилу, разрывая когтями землю. Почему он смог, почему он посмел пасть? Почему смерть его приняла, а её – потерянную, разбитую — оставила?

У Синдрагосы ответов не было. Она надеялась, что с его смертью вся его магия разрушится. Она надеялась, что его сила и воля утекут из неё, когда осколки рунического меча раскидало по снежной тундре [синдрагоса их собирала и прятала, чтобы больше никто не нашел, не сковал обратно]. Она надеялась, но надежда только в очередной раз обманула, больно обожгла.

У Ледяной Короны появился новый король — от того короля все еще пахло жизнью, пахло огнем красных драконов, огнем самой Алекстразы. От матриарха рубинового святилища всегда воняло жизнью и тщеславием, самовлюблённостью и чувством собственной важности. У Синдрагосы в носу чесалось и в горле першило от этого запаха. И весь её новый король был таким – ни живым, ни мертвым, проклятым, но прошедшим сквозь пламя драконов, которое не выжгло чуму, но навеки впечатало её в ткани тела. Новый повелитель плети звал её, касался обугленными пальцами ее сознания: «подчинись мне, дракон», но Синдрагоса только рычала в ответ, только скалилась, окаменевшими от времени клыками, уходила дальше от чёрной цитадели, глубже под воду.

Ей хватало голосов в голове и без чужого назойливого шёпота. Воля нового короля обжигала огнем изнутри, натягивала цепи проклятой магии, но Синдрагоса сопротивлялась ему, игнорировала. А он в её голове только смеялся. Артас Менетил [имя его перекатывается по мёртвому языку утробным рычанием] тихо хохотал где-то на кромке драконьего сознания, шептал про то, что новый король слаб и немощен, он и не король вовсе — просто пешка, посаженная на трон, чтобы упыри, гули и прочие мертвецы не разбрелись по миру. Артас Менетил давно умер, сраженный паладинской силой [паладин убивает паладина, ирония происходящего злит и забавляет], но эхом остался в костях Синдрагосы, в её болезненном разуме. Он говорит с ней, когда она лежит в собственной могиле. Он говорит с ней, когда она выбирается из нее.

Синдрагоса ступает босиком по холодному снегу. Она сбрасывает старые кости, рвет гнилые связки сухожилий. Синдрагоса принимает человеческий облик, поправляет лицо. Даже так она остается мертвецом — кожа тонкая, сухая, бледная, и обманчивая слабость смерти живёт в каждом движении, в каждом шаге. Синдрагоса ступает босиком по холодному снегу — не чувствует ни кусачего мороза, ни боли, когда редкие льдинки впиваются в тонкую кожу. Синдрагоса даже следов не оставляет, лишь упрямо идёт вперёд — подальше от чёрной цитадели, подальше от чужого приказного тона, что тянется к ней снова и снова.

«В очередной раз сбегаешь, как и всегда» - от тихого шёпота в своей голове сбежать не удается, но спустя столько лет Синдрагоса научилась не замечать его, не отвечать ему. Если игнорировать мертвеца, возможно, он однажды вернётся в свою могилу. Синдрагоса идёт сквозь снежную метель, и ветер завывает ей вслед, цепляясь за белый плащ — вернись назад, вернись в собственную могилу, вернись к своему королю, чтобы он смотрел на тебя с высоты черного шпиля. Но Синдрагоса не вернётся — не хочет, не желает. Синдрагоса смертельно устала лежать на дне ледяного озера и считать дни, пытаясь угадать, когда чужая проклятая магия отпустит её старые кости.

Драконий погост встретил ее молчанием и воем ветра на ледяной равнине. Драконий погост — удивительное место, северная точка, куда драконы с самого начала времен приходили умирать. Когда умирала сама Синдрагоса, ей не хватило сил добраться до этого места, и теперь она проклята. Теперь она — ни живая, ни мертвая — ходит по снежной равнине, по древнему кладбищу собственных собратьев. На Драконьем Погосте стоят заброшенными и покинутыми драконьи святилища; на каждый род по своему уголку, кроме синих драконов — у них здесь на этой земле есть целый Нексус, который гудит тайной магией, искрится от силовых линий Нордскола. Малигос охранял Нексус, но Малигос пал. То ли жертвой собственного безумия, то ли потому, что Алекстраза сочла его безумцем. Синдрагоса точно не знала, но даже после смерти не смогла отыскать Малигоса, не смогла дотянуться рукой до собственного безумного супруга. Если бы она только смогла найти хотя бы его эхо, она бы спросила: «любишь ли ты меня даже такой?»

                                                                          мёртвой
                                                                                         преданной

Она стояла на краю обрыва древней могилы и смотрела вниз — там лежали огромные кости древнего монстра. Галакронд пугал даже сейчас. Огромный дракон, чей голод был так силён, что он пожирал собственных собратьев. Может, всё драконье безумие досталось им именно от Галакронда?

Синдрагоса хотела бы подумать над этим, но тишину погоста разорвал шум чужих тяжелых крыльев. На короткое мгновение ее хрупкое человеческое тело накрыла большая тяжёлая тень, и у Синдрагосы ком к горлу поднялся. В бледных молочных глазах вспыхнула и угасла тень далёкого страха, сплетённая с острой ненавистью. Цвет драконьей чешуи был тёмным, почти чёрным, словно обугленная земля; и в воздухе сразу запахло огнём, запахло вулканами и рыхлым торфом. Чёрные драконы – стражи земли – всегда носили с собой её запах. Синдрагоса смотрела так, словно призрака увидела — тяжёлая голова, витые рога, красные прожилки на чешуйках; точно таким же был когда-то Нелтарион [Смертокрыл]. Синдрагоса помнит его безумие, помнит его гнев и ярость, помнит жар его дыхания и силу его крыльев. Синдрагоса помнит, как Нелтарион её ранил, оставил умирать посреди ледников. Теперь Синдрагоса мертва, но смотрит на живого Нелтариона.

«Похорони его под снегами, в его любимой земле»

Чёрный дракон приземляется тяжело, почти неуклюже, сбрасывает чешую и крылья, принимает человеческий облик — только глаза остаются драконьими. Нет, это совсем не тот, кто был повинен в её смерти. Не тот, кого она хотела бы убить собственными руками. Но это был кто-то из его рода, кто-то из его детей. От чёрного дракона — Синдаргоса не знала его, значит он моложе её, и, возможно, намного — пахло огнём, землёй, вулканами. Пахло жизнью. Если раскрыть рот и втянуть воздух, то на нёбе оседал привкус липкого древнего проклятья.

Нелтарион обрёк на безумие весь свой род.

И теперь молодой чёрный дракон идёт к дракону старому и мёртвому, чтобы… что?

Синдрагоса смотрит, как идёт к ней незваный гость, как снег липнет к его одежде, как ветер то и дело пытается столкнуть его с пути. Синдрагосе почти хочется смеяться от этого.

— От тебя пахнет жизнью, молодой дракон. — говорит она, и её голос холодный как эти ледяные ветра, что поют свою песню на равнине. — От тебя пахнет твоим отцом. Что ты забыл в землях мертвецов?

Синдрагоса смотрит на своего родича по крови, и в бледных глазах разгорается тихое любопытство, острый интерес. Чёрный дракон — горячий, живой; протяни руку и его пламя обожжёт бледную кожу. Синдрагоса — холодная и мертвая, запертая на ледяных равнинах Нордскола. Если юный дракон и будет о чем-то просить, то бледная, конечно, поможет ему, но не просто так.

У мертвецов на уме всегда одно только желание — ещё один раз почувствовать жизнь.

Собрание офицеров происходило буднично и вполне обычно - главный кормчий Равор уже десять минут рассказывал, что он будет делать с теми, кто еще раз посмеет вмешаться в системы управления подачей прометия, периодически жестами демонстрируя как именно он это будет делать, с каждым последующим словом входя во вкус и пополняя скудный словарный запас тех, кто не был так близко знаком со взрывным нравом пусторожденного. Сенешаль предпочитал игнорировать эти распекания и куда как больше был занят содержимым своего планшета, периодически подсовывая своему лорду-капитану особо примечательные экземпляры из отчетов, мастер вокса с тоской смотрела на графин с водой и явно сожалела, что в нем не амасек, а бедная леди-навигатор совсем не по аристократически сползла со своего стула и пыталась спрятать раскрасневшиеся щеки в распущенных волосах.
— Благодарю, кормчий, очень доходчиво. — Абеляр коротко вздохнул, когда финал тирады был завершен точными указаниями того, в какую именно из корабельных пушек будет впихнут нарушивший наказание с последующим залпом. Кабинет медленно зашевелился, кто-то пытался взять слово, кто-то наоборот пытался стать как можно более незаметным после прилюдной словесной порки, а некоторые, в том числе и сама Клеа, с надеждой поглядывали на выход, словно надеясь на чудо от самого Императора, что смог бы закончить это собрание. — И раз уж зашла речь, что касается прометия...
Она услышала тяжкий вздох где-то с другого конца длинного стола и звук железного носка сапога, треснувшего по мягкому человеческому телу, очень не по-офицерски, зато очень по-человечески. Стонать совсем не хотелось, а вот найти предлог, чтобы встать отсюда и уйти куда-нибудь, да хоть смотреть на проплывающие в ланцетных панорамных иллюминаторах звезды, очень даже. Увы, но уж ее отсутствие на планерке точно заметят, как самой главной персоны, обязанной принимать решения. Длинные пальцы невольно впиваются в пульсирующие виски и Клеа начинает потихоньку понимать, отчего при словах о собрании Идира растворилась так же быстро, как лиловая дымка после применения ее псайкерских способностей.
— Лорд-капитан. — Мастер вокса оторвала аугментированную узкую ладонь от уха и привлекла к себе внимание. Закрепленные у самого горла металлические шарниры щелкнули, словно Вигдис что-то переключила внутри себя самой, как переключает передачи на сотне вверенных частотах Инвиктуса. — Вашего внимания требует мостик, говорят, обнаружили в системе корабль, не отвечающий на их частоты с довольно странной сигнатурой, которую не могут опознать.
Клеа машет рукой и объявляет собрание оконченным, сейчас как минимум половина офицерского состава мысленно благодарит неизвестный корабль за окончание монотонного сборища, а сама фон Валанциус думает лишь только о том, сколько она еще сможет терпеть такое не пристрелив кого-нибудь и делала ли так когда-нибудь Теодора или у буйного характера ее бабки все-таки предел был. Где-то на середине пути ее обгоняет Равор, не перестающий ворчать о том, что опять без него на мостике все сделали через задницу, впрочем, ругаться на грубое поведение главного кормчего бесполезно, а в некотором роде еще и опасно, другого такого уж точно не отыскать во всем просторе.

---

— Потерянные в темноте космоса корабли - довольно интригующе. — Леди-навигатор рядом складывает тонкие бледные пальцы на груди и прикрывает глаза, наверняка выуживая из своей памяти эпистолярные романы о тайнах за звездами, которые периодически украдкой берет из библиотеки, думая, что ее никто не видит.
— Довольно херово, я бы сказала. Кораблики просто так не плавают, греясь под солнышком. — Идира рядом дергает истерзанную литанию на собственном посохе и кривится, когда очередной голос с другой стороны забирается в ее голову, начинает отмахиваться от него, но в какой-то момент расслабляется и даже прислушивается. — А... да... тоже мне... по крайне мере шепотки на него не реагируют. Была б там какая-то зараза варпа, они бы уже в моей голове устроили астропатический хор, а тут ишь ты, примолкли, словно им совсем не интересно.
— Значит нас не попытаются сожрать, как только мы зайдем. В теории. — Клеа перепроверяет собственную винтовку, тяжелое, обмотанное дуло, смотрит в сетчатый пол шаттла, что дергается и содрогается, пытаясь маневрировать среди космического мусора и других даров черного марева невесомости, стараясь подобраться к стыковочному шлюзу. Абеляр рядом хмурится, словно делая самому себе заметку после поговорить с пилотами на тему правильности транспортировки их вольного торговца и пилотирования в принципе, но тут уже, как могла сама судить лорд-капитан, выбирать не приходится. По крайне мере не как в прошлый раз, когда на Заркове их атаковали свихнувшиеся ожившие растения, через которые пришлось пробираться с боем. Кассия после случившегося еще долго оплакивала свою навигаторскую робу, что даже Клее стыдно стало, а уж что говорить про растения...
К кораблю пристыковаться все-таки вышло, хоть пилоты и докладывали, что шлюзовые отсеки, как и весь корабль в принципе, явно не имперского образца, впрочем и не ксеноского, как могла сама Клеа судить, что после подтвердил как инквизитор, как и эльдарка, вызывая лишь еще больше вопросов и интригующего чувства исследования, которое игнорировать для фон Валанциусов всегда было моветоном. Поправив респиратор, Клеа шагнула в темноту открывшегося люка, интрига интригой, а опыт прожитых лет, вкупе с собственным знанием того, как сильно Император любит давать слуге своей испытания, заставляли задуматься в первую очередь о безопасности. Кто знает, что может ждать на неиндифицируемом корабле в дальней части собственного протектората - ядовитого газа, выстрела из-за угла, а может просто щемящей тишины.
— Ау? — пришлось спуститься с трапа чуть дальше, чтобы дать пройти сенешалю, тяжелый звук ботинок о металл отдавал эхом и закрадывался отзвуками где-то в самой глубине. Тот, кто говорит, что в космосе звука нет, наверное никогда не летал на таких кораблях, что бесперебойно гудят, скрипят и шипят, тактом собственного сердцебиения продолжая существовать посреди холодного ничего. Одно можно было сказать точно - корабль все еще был жив, пусть и находился в крайне плачевном состоянии.

Сон обратился в музу искренности, когда мысли принцессы словом за словом слетать стали нотами мелодичного аккомпанемента с ее губ. Созвездие в иллюзорном и карикатурном образе бога сновидений, как фейерверк, распалось на тысячи ярких огоньков, весь свет направив на путь откровения, который сейчас был ощутимо коротким между Гипносом и Мелиноей. Его не было видно, но он тепло ощущался – в касаниях ладоней и в непрерывном взгляде в лицо.
Рассказ принцессы стискивал изнутри грудную клетку, как если бы лозы виноградные начали прорастать под ребрами, вытесняя все внутреннее да пережимая легкие и сердце ягодными гроздьями. Однажды она спросила его, что значили его слова про любовь к ней, прежде чем он снова ускользнул из реальности после пробуждения в раковину сновидений. Колыбель Никты становилась все тише и тише, а мысль ступить ногами в плоскость реалии громче и громче.

— Оу, ты так оберегала меня. Даже не знаю, я, восхищен и одновременно…взволнован? — Гипнос старается не говорить быстро, не нарушая атмосферу таинства их откровений, бегущими по образу Мелинои глазами лишь показывая быстроту мыслей собственных, как звездопадом они обрушились на него, — Столько внимания ко мне, когда тебя в зримой реальности я только знал новорожденной коконом окутанной в одеяла! Память о мне бодрствующем ты могла лишь сохранить в маковой броши, но все равно…я действительно взволнован, может немного смущен, почему мне никто еще не поведал о твоей преданности к снам и сновидениям?

“Пристанище” – озвученное словно заезженная пластинка эхом царства сновидений слово комом засело в горле, не давая сделать ни вдоха, ни выдоха. Бог сновидений не считал это таковым, нет, его погрузили в лунатизм, заставив обрасти броневыми слоями фантазий – в пристанище, названное так словами Мелинои, для него время остановилось. Кронос оставил его абсолютно одного со своими секретами, что прожигали сердце насквозь, а кожа – душила, ломая пустотелые кости в иллюзорном теле.
Каждый раз, когда Гипнос ступал на поверхность зримого мира голыми стопами, ему казалось, что он пробудился ото сна, возвратившись в реальность, где его ждала семья, кто искали спасения из проклятых песков времени. И каждый раз, когда иллюзия собственных грез давала трещину, он оказывался на краю мира, откуда началом всегда была бездонная пропасть в очередную фантазию.
В конце концов отчаяние за руку с одиночеством заставили Гипноса сдаться, оказавшись в пустой и серой комнате, где он начинал забывать себя настоящего, и пером изломанным чернилами мыслей рисовать по полу да стенам, лишь бы не забыть. Лишь бы не исчезнуть.

Пальцы тонкие и длинные заскользили по огрубевшим от кровавых битв принцессы ладоням, выпуская из объятий, пока собственные мысли о заточении в глубоком сне не стали ей явью. С тяжелой улыбкой бог сновидений от рук чужих поднял взгляд вновь на лицо. Она не говорила с обидой, Мелиноя звучала с откровенным непониманием, любопытством и желанием понять, почему так существует то, что она может чувствовать и ощущать.
Гипнос не ответил на откровение принцессы познать сущность бога снов и сновидений, только зазвенели золотистые крылья, что на его окутанном плече невзрачно парили. К ней осознание придет скоро и без озвученных слов колыбельной трелью тяжелой правды. Когда, под натиском потаенных страхов в лике тех кем душа и сердце дорожат, она увидит на что способна его сила, даже будучи в царстве собственных грез.
Под ногами Мелинои и Гипноса соскальзывает лоскут, дав последнему вновь оторваться от земли и усесться гамаком в багровую ткань, все внимание безмолвное погружая в ночной кошмар воительницы. Образ Цербера, который предстает перед ним впервые, рисует откровенное удивление. Он успел лицезреть катастрофические последствия власти титана времени, но не все успело оказаться в его видении, как и этот облик трехголового пса Аида. Пальцы намертво стискивают край одеяла – Гипносу никогда не нравились чувства, что не поддавались контролю, потому что они становились катализатором хаотической силы. Но принцесса делала, может и невзначай, все, чтобы контроль истерся в этом иллюзорном и одновременно реальном мире.

Бог подлетает ближе к деве, ладонью весомо обхватывая плечо, и, деля вместе с ней боль от увиденной картины, дает краткий ответ: — Это твое желание, Мелиноя. Образ того, через что ты привыкла понимать демонстрацию силы. Через битву тебе хочется понять на что способна моя сила. Так и быть..

Невесомость Гипноса стирается под ощутимой тяжестью в плече принцессы, опираясь о нее и ступая сначала носками, а после и пятками на поверхность мрачного пространства. Он отпускает ладонь, не оборачивается к лицу воительницы, и босыми ногами делает неспешные шаги к проклятому псу. Золотые крылья галом окружают голову бога, а цитриновый взор становится ярким. Бог сновидений пытается вспомнить былые времена в доме Аида, когда был свидетелем игровых актов Загрея и Цербера, пока самолично в дреме левитировал в главном зале перед купальней Стикс. Где-то подле эта иллюзия туманом космическических скоплений звезд вырисовывается, заставляя лишь улыбнуться мягко. Инструкция по укрощению неуловимого и преданного зверя.
Невзирая на агрессивность от окутанного проклятием животного, от ощутимой усталости в его теле и шестиглазом болезненном взоре, Гипнос протягивает ему навстречу обе руки вперед. Сонливость становится ощутимой на столько, что Цербер начинает склонять голову за головой к земле, будто позабыл о желании наброситься ранее на Мелиною. Ладони обнимают серую и искалеченную кожу, заставляя ее обрастать рубиновой шерстью, и словно каждое последующее прикосновение размывает проклятие, высвобождая на свободу образ того Цербера, которого видел всегда Гипнос. Так бог снов прогоняет кошмары из разума принцессы.

Мысли Гипноса сливаются воедино с мыслями дочери Аида, он чувствует ее боль в сердце, и бальзамиком целительным опиумных грез заливает открытые раны; чувствует обжигающую ярость, и засыпает ее песками убаюкивающих ночных дюн – он буквально забирается в ее душу, силой своей обрушивая на тело титаническую слабость, от которой в голове остается одно желание – поскорее лечь спать.
Тьма, которая окружала их, рассеивается, и возвращает в дом Аида, каким он был до вторжения Кроноса, а перед Гипносом вновь, с довольным рыком и виляющим без остановки хвостом, восседает здоровый Цербер, который принимает теплые объятия бога одной из трех голов. Они сейчас в его воспоминаниях, в чужеродном лоскуте сна, который накрыл одеялом сны первоначальной хозяйки.

— То, что я делаю сейчас, является запретом. Я не должен находиться здесь. Я не должен становиться реальностью твоих снов. Но…я не могу отказаться от шалости, которую так умоляюще просит принцесса. — Гипнос высвобождает Цербера из объятий, и с улыбкой хитрой и ребявчивой оборачивается в образе, в котором последние циклы ясности представал перед новыми душами в доме до вторжения титана, — Если я не смел отказывать ее брату, то почему не могу согласиться и для его сестры?

Весь в работе гений погруженный в свои мысли не слышал и не замечал никого и ни что вокруг.
Это ведь гений, а с гениями так и происходит. Погружаются свои мысли и как говорится "уходят в себя далеко и надолго" или " ушел в себя вернусь не скоро". Так и происходит, занялся делом и никто и ничто тебя не волнует. Сосредоточен на своем, весь погружен в процесс своего творения.
Лишь стук дождя иногда заставлял отвлечься, но и то для того чтобы так сказать поймать ритм и под его умиротворяющий стук поймать вдохновение и творить, творить, творить и творить.
Что тут скажешь - гении они такие.
Изобретение всего нового было так сказать неотъемлемой частью Тони. Он мог часами заниматься изобретением, общаясь с Искусственным Интеллектом, причем созданным им же самим, как с равным себе. Он словно был для него живой, словно член семьи, с которым можно поделиться самым сокровенным.
- Джарвис, посмотри, пожалуйста чем занят ребенок? - спросил Тони у ИИ.
- Сэр, ваша дочь рисует у себя в комнате, лежа на полу картинку фломастерами. Вокруг нее разложены книжки. Видимо пыталась читать и решила порисовать. - ответил Джарвис.
- Спасибо. - произнес Тони.
Тремя минутами позже:
- Джарвис включи винил.
ИИ включил музыку
Едва включилась музыка и дело пошло быстрее, детали которые до этого никак не желавшие собираться, начали собираться ловким движением отвертки  и паяльного аппарата.
Слушая музыку и собирая очередной чудо-костюм Тони не услышал, что включился внутренняя связь "интерком"
Лишь слова, Джарвиса причем очень громкие слова заставили мистера Старка немного отвлечься от работы:
- Мистер Старк, вас спрашивает Пеппер, - ИИ чуток прервался и включил запись ее звонка пару секунд назад,  — Тони. Ты меня слышишь?
Тони, включил интерком и спросил:
- Да, дорогая? Ты что-то хотела?
Пеппер ответила:
- Тони, чем занят?
- Изобретаю! - произнес в ответ  Тони.
- Ясно. Как там наша дочь? Что она делает ? Где Морган?- спросила в ответ Пеппер .
- Морган, в своей комнате, что-то рисует. - ответил мистер Старк.