Подземное царство, управляемое богом Аидом, было велико и многогранно: полные забвения поля Элизиума, огненные просторы Асфоделя, мрачные берега реки Стикс. И в самой глубине, где мрак обретает свои начало и конец, существует он, тот кто держит поводья тьмы, не позволяя мертвым душам выбраться наружу,  навстречу живым.

Аид привык к пустым лицам и холодному мрамору, принял, как должное свою участь и вскоре начал ей наслаждаться. Его королевство работало, как часы, имело свои порядки, коим следовали беспрекословно, коль не желали угодить в забвение. И все же в какой-то момент мужчине стало казаться, что этим мрачным залам не достает красок. Было ли то наваждение или мысль, словно семя посаженное в благодатную почву вездесущим Гермесом, он так и не разобрал. Его сады, где оттенками голубого, красного, белого должны были пестреть цветы, давно стояли в запустении, сорняки опутали лианами колонны, стремясь все выше к прячущемуся во тьме потолку. Аид не винил Аскалафа, тот справлялся, как мог, однако место словно чувствовало настроение хозяина и отказывалось цвести, как полагается. Аид часто тому усмехался — покамест сад был единственным местом в Тартаре, неподвластным его воле.

Но так было раньше, до того, как в мрачных залах возникла она. Его трофей, добыча, женщина, что, несомненно, наполнит это место живым всплеском эмоций, музыкой своих воплей, кои сам Аид будет воспринимать, как музыку для своих ушей.
Он был уверен, то не предсказания мойр, а его собственный выбор. Один-единственный взгляд на дочь Зевса и краткого мгновения хватило, дабы понять — она и есть тот цветок, что будет украшать его залы, перебегать с места на место, мечтая выбраться из западни. Дикая лань с нравом опасного зверя, загнанного в угол, и кожей, нежнее лепестков роз. Что ж, у них все время мира, чтобы узнать, кто выстоит перед обоюдными угрозами дольше и примет судьбу раньше. Аид был уверен, победа на его стороне, ибо здесь, в недрах Тартара, терпению он научился задолго до того, как солнце навсегда погасло для его мертвой души.

Кстати, о светиле. Бог Гелиос наверняка уже вывел свою колесницу у границ смертного мира, чтобы пуститься в путь навстречу западу. Смертные, чьи нити жизни достаточно крепки, чтобы еще несколько мгновений (для него) провести на поверхности земли, готовятся к новому дню. Он же, сидя на холодном каменном троне и подпирая кулаком щеку, был готов к предстоящему спектаклю, который устроит юная дева, украденная его твердой рукой. Бедняжка даже не ведает, кто именно обрек ее на подобную участь. Впрочем, если уж зрить в корень, впору винить во всем ее неземную красоту, но какой мужчина скажет, что внешность стала катализатором, что и изменил судьбу богини, оплетя ее руки и ноги оковами тьмы? Нет, Аид такого не произнесет вслух. Он будет боготворить Персефону, наслаждаясь каждым сантиметром ее нежной кожи, вдыхая ее аромат и смакуя каждое мгновение, что кончики пальцев будут скользить вдоль шеи вниз к груди и дальше к сокровенному. Не сразу, как-нибудь потом. Покамест им предстоит пережить долгий путь, лишенный каких-либо нежных чувств.

Подпускать сестер Эриний к его цветку было опасно, но Аид знал — богини мщения, чьи руки привыкли держать в руках хлысты, а не девичьи косы, не переступят границ дозволенного. Преданные ему до последнего минуты всего сущего, они четко исполняли каждый отданный им приказ, даже не думая увильнуть в сторону от обязанностей, возложенных на их плечи тяжелой рукой бога мертвых.
Он совершал уже свой третий круг по залу, когда двери в оный распахнулись, явив мужскому взору тонкий стан одной из сестер. Колючий взгляд, способный пронзить насквозь, ввергал грешные души в незыблемый кошмар, но не действовали на того, кто сам был его олицетворением.
— Персефона проснулась? — спокойный, что река мертвых, голос пронесся эхом по залу. Его обладатель, заложив руки за спину, медленно обернулся к богине, глядя на ту сверху вниз. Их разделяли несколько ступеней, на которые никто не смел подниматься без дозволения самого Аида.
— Да, — коротко ответила женщина. — Но думаю, что не долго этим стенам стоять в тишине. Готовьтесь, мой повелитель, ибо нет ничего страшнее на свете, чем разъярённая женщина.
— Ах, — скривившись, Аид махнул рукой. Если бы его пугали женские истерики, он бы и вовсе не ввязался в это дело.
— Пускай. Не существует таких слов, что задели бы меня, да и вопли, сколь громкими они бы ни были, лишь эмоции, не более, иной нагрузки они за собой не несут. Достаточно вспомнить извечные жалобы брата на его супругу, что вопит, как гарпия, каждый раз, едва тот сбегает на сторону, — взгляд бога тяжелеет и замирает на чужом лице. — Зевс сам виноват. Однако, со мной подобного не будет.
— Как скажете, мой повелитель.
Склонив голову, дева поспешила прочь, оставив мужчину наедине с грядущим. Аид же, вновь повернувшись к трону, сделал шаг на ступеньку вверх и вновь устроился на троне, готовый словно бы махнуть рукой и дозволение свое явив спектаклю одного актера, свидетелями которого вскоре станут эти стены. Чем громче будет недовольство Персефоны, тем больше удовольствия получит он сам, а иначе зачем это все.