Гастон проснулся поздно и велел подать не завтрак, а сразу обед ему в спальню. После вчерашнего у юного принца ничего не болело, он лишь чувствовал зверский аппетит. Набивая живот мясом и пирогами в присутствии д’Орнано и пары пажей, ел он без всякого соблюдения этикета. Принц слушал своего наставника, который помогал ему вспомнить события вчерашнего дня. Он разбил стекло в Леско во время Совета? Да, кажется брат приходил к нему позже и был чертовски зол, угрожал, что сократит деньги на расходы. Гастон погрустнел. Луи упрямый, он сделает, что сказал. Если только… если только мать не попросит его отменить решение. Мать. Король сказал попросить у нее прощения? Так Гастон и поступит.

Герцог Анжуйский отменил все занятия на сегодня, и д’Орнано легко ему в этом уступил. Решено было также, что с принцем в Люксембург он не поедет, дабы лишний раз не вызывать гнев королевы-матери. Сопровождать дофина будут несколько молодых дворян, его друзей, лишь двое из которых были с ним вчера...

В темно-синем бархате принц крутился у зеркала и придирчиво осматривал свой внешний вид. Он сделал грустное, полное печали и раскаяния лицо, некоторое время смотрел на себя, а потом рассмеялся: «Разве такого несчастного ребенка можно не простить?»

Ровно в два часа кавалькада из дюжины молодых людей выехала из ворот Лувра.

Они ехали не торопясь, громко переговариваясь и смеясь во все горло. Проезжая по мосту и желая хоть как-то развлечься, дофин припустил коня и напугал торговку рыбой. Он едва не задавил ее на своем белом жеребце, опрокинув корзины с товаром. Спутники приняли эту забаву и по дороге еще долго соревновались, сбивая лотки и палатки, а то и просто пугая прохожих.

Наконец они достигли Люксембургского дворца. Гастон послал шевалье де Понэ вперед, чтобы тот доложил о приезде принца и испросил у королевы-матери разрешения с ней увидеться.

Занятая мыслями о том, что еще она сумеет сегодня предпринять, чтобы чудовищная угроза французскому трону со стороны королевы Анны — падшей женщины, которую невозможно публично наказать так, как она того заслужила, — была сведена на нет, Мария Медичи совсем забыла о выходке принца и о том, что он тоже нуждается в примерной порке. Можно даже сказать, что здоровье королевы-матери не позволяло ей сейчас распылять силы. Кинув неприязненный взгляд на шевалье де Понэ, королева Мария приглашающе махнула рукой и снова уткнулась в свои бумаги, делая вид, что совершенно не расположена к мирным переговорам с младшеньким негодником.

Шевалье доложил принцу, что королева-мать изволила принять Его Высочество, но пребывает она в самом дурном расположении духа. Гастон пожал плечами, показывая, что его это ничуть не огорчает, и, насвистывая «Пастушку из Флери», пошел к матери.

У дверей его словно подменили. В кабинет королевы входил уже преисполненный раскаяния молодой человек…

— Ну, что скажете, мой дружок? — королева-мать, не поднимая головы, приветствовала дофина самым скучным тоном. — Проспались наконец? Даже не представляю, что бы вы могли сочинить в свое оправдание за вчерашний веселый вечер!

Мария Медичи продолжала делать вид, что ужасно занята.

— Именно поэтому, матушка, я и не буду оправдываться, — Гастон неловко мял шляпу, которую снял при входе. — Но я узнал, что случилось с вами, и не мог не приехать, тем более что причиной ваших бед послужил я. Вы, должно быть, удручены таким сыном. И я заслуживаю вашего гнева и наказания короля… — Тут он сделал паузу и тяжело вздохнул. — Мне горько знать, что я причинил вам такие страдания. Я прошу простить меня, матушка, — последние слова он произнес скорбным и искренним голосом, запинаясь так, что казалось, вот-вот расплачется.

— Прекрати ломать комедию, сынок... — пробормотала Мария Медичи. — Если Луиджи пообещал, что по-братски вздует тебя хлыстом, я не буду ему мешать... — Королева-мать запечатала перстнем маленький конверт и отложила его в стопку других бумаг. — Ты что, забыл, что у меня сегодня почтовый день? Кстати, почему ты не пишешь сестрам? Для дофина недопустимо пренебрегать родственными связями с королевскими домами, это неприлично и просто глупо с твоей стороны. Ах, да, ты же делаешь по две ошибки в каждом слове! — старая королева засмеялась. Она не могла сердиться на этого своего сына даже понарошку.

— Значит, вам все равно, ма? — Гастон без сожаления расстался с маской кающегося сына и сел на свободный стул, закинув ногу на ногу. — Какое мне дело теперь до писем, если скоро мне нечего будет надеть.

Беззастенчиво, даже не представляя, как эгоистично это выглядит со стороны, Гастон начал излагать свою версию случившегося, из которой выходило, что Людовик давно искал способ к нему прицепиться, и вот сейчас воспользовался историей. А сам Гастон, разумеется, ни в чем не виноват. Просто вчера они немного не рассчитали с количеством вина. В конце концов, за этим должен был следить д’Орнано, пусть его и наказывают.

— Нет, мне не все равно... — преувеличенно ласково проворковала королева-мать. Она подошла к развалившемуся на стуле Гастону, поправила сбившийся кружевной воротник и погладила принца по пышным темным кудряшкам. — Что-то ты бледненький сегодня... Голова не болит?

Мария Медичи раздумывала, как подойти к вопросу о женитьбе так, чтобы сын не закатил истерику сразу. Кандидатура была одна — мадемуазель де Монпансье, но именно эта девушка вызывала у принца самые бурные возражения.

— Разумеется, болит, — жалобно пискнул Гастон. — Ма, Людовик меня ненавидит, а вы… вы… зачем вы сводите его с женой? Как только у него родится наследник, он сможет от меня избавиться. Я уверен, он этого желает уже сейчас!

Принц повторял мысль, высказанную его наставником. Собственно говоря, из-за нарисовавшейся неприятной перспективы Гастон вчера и напился.

Мария Медичи едва успела отвернуться, чтобы скрыть гримасу ярости, непроизвольно проступившую на ее лице при упоминании о Луи и Анне — точнее, о той роли, которую она сыграла в их примирении. Устами младенца глаголила истина. Особенно если понимать, что при рождении наследника отпадет необходимость и в самом Луи, а не только в юнце Гастоне. Королева-мать была весьма циничной реалисткой, когда дело касалось власти, и не особо верила в чудесную силу божественных заповедей. Было в ее характере что-то такое, что позволяло людям болтать о ее причастности к гибели короля Генриха, ее супруга и благодетеля.

— Мой мальчик, Луиджи — ваш старший брат и ваш государь. Вы можете не любить его, но обязаны почитать и повиноваться для своей же пользы. Что касается его жены, то Его Величество перед Богом обязался жить с ней в любви и согласии для продления династии. Здесь твои претензии просто смешны! — королева Мария задумчиво смотрела поверх головы Гастона на новый пестрый гобелен, на котором Диана-охотница томно целилась из лука. — Но есть способ, который способен вывести вас на новый уровень, позволив иметь личные средства и расходовать их, никому не давая отчета. Я говорю о вашей женитьбе. Мадемуазель де Монпансье, как вам, мой принц, известно — богатейшая невеста Франции и единственная наследница своих родных. Я просила ее руки для вас, когда вы еще были в пеленках... Не упрямься, прошу тебя... — королева-мать обняла сына за плечи, прижав к своей необъятной груди.

Когда мать завела песню про собственные средства, Гастон догадался, к чему она клонит, и помрачнел. «Монпансье» — услышав это имя, принц едва не подскочил, и только крепкие объятия Марии Медичи заставили его усидеть на месте.

— Нет, — его колючий взгляд устремился на королеву, — я не хочу... И не уговаривайте меня, никто и ничто на этом свете не способно заставить меня жениться на мадемуазель Монпансье!

Принц поспешил выбраться из объятий матери.

— Тогда пеняйте на себя, — обиженно поджала губы королева-мать. — Пусть Луиджи поступает с вами так, как вы того заслуживаете, я больше не буду вас защищать.

Мария Медичи отвернулась от Гастона, шипящего сквозь зубы какие-то ругательства, и, подойдя к клетке, принялась кормить попугая.

— Что нового в Лувре? — рассеянно спросила она, притворяясь, что не слышит его брани.

Гастон злился на себя за то, что приехал, на мать за то, что она так подло его шантажировала, и особенно на Луи. Вот кого он считал источником всех своих бед. Ругался юный принц смачно, причем на наречии простолюдинов — так, что не будь он прилично одет, можно было бы подумать, что это какой-то башмачник поминает всех святых.

— В Лувре? — переспросил Гастон, уставившись в спину матери. Все важные новости королева и так знала, значит, она хотела узнать последние сплетни. Дофин решил воспользоваться этой возможностью, чтобы больше не говорить о ненавистном ему браке.

И начал выбалтывать слухи. Постепенно принц добрался до супруги короля, которая вчера задержалась после вечерней молитвы, чтобы побеседовать с глазу на глаз с монахом-капуцином. Все бы ничего, но выглядела Анна Австрийская после встречи весьма расстроенной, и дама, которая была в часовне вместе с Ее Величеством, клялась, что глаза королевы были красными. Что же такое мог сообщить ей загадочный монах?