Сколько грехов может выдержать одна человеческая душа, если каждый из них отрывает по кусочку, большому или малому? На сколько хватит того запаса, что дан каждому человеку от рождения? Ответа нет. Кого-то бесповоротно разрушает и один тёмный поступок. Другой же способен нести на себе тяготы десятков и не ломаться. Звучит нелепо, почти еретично, но он ведь не сломался.
Он ведь не сломался?

Пальцы невольно касаются грубой линии рассекающих правую сторону лица шрамов, шрамов, которые он уже привычно тщательно прятал в тени капюшона и скрывающей нижнюю половину лица полумаской.
Власть Аббатства Обывателей в Карнаке не так сильна, как в Дануолле, но всё же стара и крепко въелась в кости города. Даже тут проклятое клеймо еретика означало, что ты уже никогда не сможешь выйти из тени и подняться хотя бы чуть выше того уровня, где не важно, как ты выглядишь, а твоя жизнь не имеет никакого значения, если ты не можешь её отстоять.

Кажется, когда он сидел прикованный к стулу и сильные руки грубо сжимали его голову не давая пошевелиться, когда резкая, опаляющая боль словно забралась в сами кости, кажется, он даже не кричал. А может просто не помнил. Всё, к чему он стремился, все его амбиции, все мечты перестали иметь значение ещё раньше. Слишком много раз он осознанно преступал Семь Запретов, за которые так радел, слишком много взял на себя, слишком вскружила его голову близость власти и могущества.

Тогда они все почувствовали это на себе. Сначала тобой управляют исключительно благие цели. Свергнуть тирана, вернуть на престол законную наследницу, помочь Империи оправиться от тяжелой болезни и беспощадного правления узурпатора.
А затем кровь, что течёт по твои руках, поднимается всё выше и выше, а внутри разгорается недоброе пламя вседозволенности.

…Противься необузданному голоду…

Не вышло. Точнее было уже без разницы. Убийства, похищения, шантаж, угрозы, всё пошло в ход, они считали, что их цель оправдывает любые средства. Как они планировали править после? Как планировали отказаться от безнаказанности и власти, стоя по плечи в собственных грехах?
Никак. Они жили текущим моментом, пока не стало слишком поздно.
У них не было иной судьбы как рухнуть в пропасть, на дне которой живые позавидуют мёртвым.

Он не помнил, как долго шёл. Куда он шёл. Просто в какой-то момент ноги отказали, и он рухнул на каменную мостовую, а боль вернула его в реальный мир. Можно было там и остаться. Всё равно ничего уже нельзя изменить.
И всё же когда дрожащие пальцы до ссадин на коже судорожно впились в мокрые камни, Тиг Мартин вспомнил другого себя. Вспомнил того солдата, который не терял самообладания сидя в грязи, пока пули мятежников свистели над головой. Разбойника, который не знал ни роскоши комфортной жизни, ни чести, не долга, и вырывал своё право на жизнь когтями.
Он уже убегал. Убежит снова. Найдёт нору, в которую получится забиться. Кусок хлеба, за который можно драться. Забудет всё, что совершил.

Карнака была не худшим местом для жизни. Жемчужина Юга, уютно устроившаяся между тёплым морем и живописными горами. Город с множеством особенностей, к которым пришлось привыкать, и своей историей. Достаточно цивилизованный, но в тоже самое время такая же грязный и жестокий на своём дне, как и Дануолл. Здесь найдётся место для человека без прошлого, способного держать в руках оружие и использовать его, пусть это даже место в вышибалы в дешевом, грязном трактире, принадлежавшем какой-то мелкой местной банде.

Да, у него получилось. Всё, кроме последнего. Он действительно нашёл в себе силы вновь подняться на ноги. Он убежал. Он сражался. Только забыть не выходило. Не получалось даже снова сделать вид, что его прошлое не тяготит его.
Прошлое возвращалась во снах. Возвращалась с новостями из Дануолла. Новости. Мартин каждый раз зарекался разговаривать прибывшими из Дануолла путниками. Подбирать на улице газетные листы. Цепляться за каждую новость.

Дануолл возрождался из пепла власти регента, приходил в себя после чудовищной чумы. Город медленно расцветал вновь, императрица Эмили Колдуин взошла на трон.
Но теперь это где-то там, далеко. В мире, который больше походил на долгий сон.

По крайней мере, так казалось до последнего времени. Пока на улицах Карнаки не появились портреты императрицы Далилы и не зазвучал из громкоговорителей чужой, новый голос.
- Что скажешь о перевороте в Дануолле?
Трактирщик стоял боком, протирая грязной тряпкой ещё более грязную кружку. Его собеседник сидел на стуле у стойки, с длинно потрёпанного плаща на пол стекала дождевая вода, рука сжимала уполовиненную чашку с дешевым пивом.
- А что я могу сказать?
- Ты же сам оттуда.
- Я не был там пятнадцать лет.
От этой цифры что-то внутри вздрогнуло. Пятнадцать лет. Почти треть жизни. А здесь время словно остановилось и один день проходил как предыдущий.
- Читай новости. – Вяло огрызнулся Мартин, опустив голову так, что тень капюшона полностью укрыла его лицо. Если бы он сейчас увидел Дануолл, узнал бы он город, который когда-то хотел сжать в хватке своей власти?

— Лорд-капитан…
Голос мастера вокса Эрбрегхта ап Даэффа звучал встревоженно и чуть растерянно. Словно тот не был уверен, что Вольного Торговца, сидевшего на своём троне цвета бронзы и украшенного белыми и алыми цветами Винтерскейлов, стоило вообще беспокоить. Странно слышать подобные интонации от этого волевого человека с тяжёлым, жёстким голосом и не менее решительным нравом.

— Ваша Светлость…
Каллигос Винтерскейл открыл глаза и чуть повернул голову в сторону, глядя на мастера вокса. Тот совсем слегка, едва заметно вздрогнул, но всё же это движение не укрылось от цепкого взгляда охотника.
Страх. Вот что чувствовал верный Эрбрегхт ап Даэфф.     
Страх Каллигос умел распознавать безошибочно. Ещё недавно вид чужого страха порождал в нём только звериную ярость и хищное желание загнать жертву, разорвать в клочья её трепещущее тело.
Теперь же всего этого не было. Он смотрел на страх одного из своих ближайших офицеров и ощущал лишь горечь настолько материальную, что казалось он мог попробовать её на вкус.

Чего боялся мастер вокса? Может быть, переживал за своего господина?
Винтерскейл действительно был сам на себя не похож. Всё тот же алый камзол и отороченный мехом плащ за спиной, золотая вышивка и золотые регалии. Но на поясе не нашлось места привычному силовому топору, сейчас Каллигос своё оружие мог только поднять. Непривычно бледная кожа, впалые щёки покрывала лёгкая небритость, на тонких губах нет знакомой улыбки, короткие чуть вьющиеся волосы растрёпаны.
Но сильнее всего изменился взгляд. В тёмно-карих глазах не скакали знакомые и привычные искры любви к жизни, их место заняла мутноватая, болезненная пустота. Незнакомыми казались и тёмные мешки под глазами, и тонко расходившиеся от уголков глаз новые морщины.

Каллигос отвернулся. Он не знал переживает ли Эрбрегхт за него, да и не думал в таком ключе, для себя он уже точно решил что является истинной причиной этого страха.
Винтерскейл до сих пор не выбрал себе нового сенешаля. Эрдриг столько лет был рядом с Вольным Торговцем, выполнял все приказы и всего себя посвятил честной службе. И как он закончил? Каллигос вновь прикрыл глаза.
Теперь он помнил. Он сам убил сенешаля за то, что тот посмел указать ему на чрезмерную жестокость. Убил одним мощным ударом своего топора, а колдовство Вортена Серого исказило его воспоминания, и Каллигос считал, что жизнь Эрдрига отняли варповы ксеносы, решившие, что могут творить на Кетца Темер что вздумается.
Но что вздумается творил только он. Лишь бы лилась кровь. Лишь бы ярость бурлила в его проклятой крови. Он тонул в этой крови и каждый вздох мог стать последним для того, что ещё оставалось от души Вольного Торговца.

Как теперь на него могли смотреть его люди? Только со страхом. Этот страх впивался в кожу раскалёнными иглами и скрыться от него было невозможно. Тем более, что страх этот был полностью заслуженным.

Каллигос вдохнул, выдохнул, ощущая, как тяжело поднимаются рёбра и наконец-то отозвался.
— Я слушаю.
Сухой, хриплый голос, будто Вольного Торговца мучала жажда. Мастер вокса запнулся на секунду, а затем продолжил.
— Её Светлость Вольный Торговец Артемизия фон Валанциус со своей свитой желает подняться на корабль для разговора с Вами.

Ещё один вздох. Каллигос не видеть ждал гостей. Он никого не желал сейчас видеть. Но Артемизия… Артемизию он примет. Винтерскейл был в долгу перед ней, в очень большом долгу. А он в долгах ходить не любил. Но какое-то время придётся. Шанс вернуть подобный долг может выдаться совсем не скоро.
Каллигос до сих пор не знал почему фон Валанциус так отчаянно сражалась за его душу и как она победила, как заставила его увидеть, что происходит вокруг него на самом деле и во что он превратился.

Ожидать гостей пришлось недолго. Каллигос Винтерскейл с трудом поднялся со своего трона, на миг бледное лицо исказила гримаса мучительной боли, но Вольный Торговец прогнал это чувство одним рывком своей несгибаемой воли. Воли, которой он так гордился, и которая теперь почти ничего не значила. Его движения утратили привычную лёгкость и хищную, кошачью грацию, Винтерскейл двигался какими-то осторожными, тяжёлыми рывками.
Вольный Торговец медленно спустился по лестнице. Его лицо больше не искажала боль, она осталась лишь в тёмных глазах. Боль преследовала его на каждом шаге. Ниже пояса он вообще не чувствовал ничего кроме боли.
Но так должно быть. Это поможет ему не забывать, что он сделал и кем стал. Эрдригу тоже было больно.
В этой боли тонуло его глубочайшее отвращение к самому себе.

— Приветствую высоких гостей на борту Обета Императора!
Каллигос чуть развёл руки в стороны.
— С чем пожаловали?
Свирепая воля и знакомая дерзость всё ещё отчётливо звенели в глубине глухих интонаций, разве что не слышалось в этом голосе привычной радости. Каллигос Винтерскейл без сомнения был жив, но эта жизнь теперь ощущалась совершенно иначе.

Он так яростно мечтал контролировать всё, абсолютно всё вокруг себя – армию, власть в Равке, Каньон, каждого человека, что шёл рядом с ним. И в особенности – юную Заклинательницу Солнца, что в его глазах не осознавала ни легшего на её плечи груза уникального дара, ни собственного будущего, ни ответственности, ни даже собственных сил.
А вот он – он прекрасно знал, что её ждёт. Знал, что понадобится ей в будущем. Какие испытания уже готовит для неё судьба. Он прошёл этой тропой, прошёл не единожды. Почему она не желала его слышать? Почему не понимала, что без его контроля ей не выстоять?

Александр Морозов так отчаянно желал всё контролировать, чтобы в итоге понять – он не контролирует ничего. Даже скверну, что текла в его собственных жилах. Хруст костей Багры до сих пор порой слышался ему в тишине. Его бесконтрольная сила убила его собственную мать. Нет, он справился, расставил всё по полочкам, залил очередную утрату гневом и яростью. Мадрая желала убить его. Она не хотела его понять. Даже не пыталась.
Она в него не верила. Никогда не верила.
Беги. Прячься. Срывай одну личину за другой, рождайся заново – это всё её советы. А когда он показал клыки тем, от кого должен был бежать, она испугалась. Испугалась собственного сына, своего мальчика, которого оберегала, учила быть гордым, великим, сильным. Испугалась настолько, что была готова лишить его жизни, лишь бы унять свой страх.
Он всё сделал правильно. Так почему же к горлу подступал этот ком тягучей боли. Он даже эту боль не мог контролировать.

И вот человек, носивший сейчас имя Кириган, стоял на свету и не контролировал даже тени, что попрятались по углам от разливавшегося по комнате сияния.
Красиво. Нельзя не признать. Дар Алины Старковой так же красив, как и она сама. Но сейчас Морозов не испытывал по этому поводу никакого восторга.
Сейчас его проблема заключалась в том, что убежище, где он залечивал свои раны, было обнаружено.
Но даже об этом бывший генерал в этот миг не думал.
В заброшенных стенах прозвучало его имя. Настоящее имя. То, что вырезано на самом сердце. Имя, что знали всего два человека. Точнее, уже один, ведь его мать мертва.
Он всегда боялся это имя забыть, но сейчас оно резануло по его слуху. Те эмоции, что были в него вложены совсем не соответствовали тому, что он бы хотел слышать. Его имя несло в себе величие. Защитник. Оно означало «Защитник». Но вместо этого его имя прозвучало как название страшного стихийного бедствия.

«Могло быть хуже».
Может быть. Кириган достаточно хорошо владел проекциями, чтобы изменять как окружение, так и внешний вид присутствующих в ней. Но сейчас всё выглядело настоящим, таким, каким являлось на самом деле. Его лицо так же уродовали шрамы, вместо чёрной с золотой вышивкой кефты простая, свободная одежда, неаккуратно наложенные бинты белеют на светлой коже. Нет, он всё ещё был красив, без сомнения, но эта была уже вовсе не та величественная красота, что привлекала внимание каждого в Малом Дворце. Ни лоска, ни достоинства, ни ауры безграничной власти. Разве что осанка прежняя, да не особо она красила осунувшееся лицо и растрепанную прическу.

- Там, где, как казалось, у меня будет время.
Нет, он не поможет в охоте на него самого. Оставалось только радоваться тяжелым шторам на окнах. Сейчас это был просто заброшенный дом. Один из сотен таких же. Война обескровила Равку.
- Рано для похорон.
Бледные губы Киригана тронуло подобие хищной улыбки, но тут же погасло, стёрлось копившейся века усталостью.
- «Спешащая нога спотыкается». Так вроде в народе говорят.

Александр развёл руки, словно пытаясь сказать «что имеем – то имеем», упёрся спиной в спинке кресла и принялся застёгивать пуговицы на рубахе.
- Лучше выглядеть живым, но плохо, чем хорошо мёртвым, не так ли?
Живой мертвец. Вот кем он был. Он был мёртв для своей страны, для своих людей. Лишь его тень всё ещё цеплялась за жизнь, рассчитывая воспрять вновь. Кириган вздохнул. Эти мысли досаждали ему словно занозы, что никак не удавалось вытащить, не разодрав в кровь кожу.

- Как видишь, у меня слишком мало ресурсов, чтобы строить далекоидущие планы.
Так и не закончив с рубашкой, Кириган бросил не слишком увлекательный процесс и переключил внимание на девушку. Оторвавшись от спинки кресла, он сделал шаг вперед. Один. Затем другой. Взгляд скользил по прекрасному девичьему лицу, кончики пальцев чуть дернулись, вспоминая ощущение тепла от прикосновений к удивительно нежной коже. Кириган поднял правую руку, с долей недовольства согнул металлические пальцы.
- А ты, моя маленькая святая, что ты думаешь о будущем? Какие строишь планы теперь, когда у тебя в руках мальчишка-царь и весь его табор, трон…
Что-то изменилось в голосе Александра. Что-то звякнуло треснувшим стеклом.
Он знал. До него доходили слухи о том, что произошло на коронации. Лишь слухи, множество догадок, совсем уж невероятные домыслы. Все сходились в одном – верхушка равскианской власти понесла в тот день большие потери, пролилось много крови.
Выходило, что не он один был главным врагом простого, невинного люда, не его смерть положит конец всем войнам, как думали некоторые наивные идиоты.

…как поступил…

Короткий вопрос не заставляет Снейка вздрогнуть, хотя, надо признать, порой слова оказываются неожиданней и тревожнее пролетевшей рядом со щекой пули и грохота артиллерийского огня, но, похоже, вздрагивать бывалый солдат разучился уже давно. И всё же какая-то неприятная волна прокатилась по телу, кожа покрылась щекочущими мурашками напряжения и дискомфорта.
Почему он вообще задал этот вопрос? С какой стати мог спросить «почему», говоря о решениях Босса?
Снейк глубоко вдыхает свежий южный воздух, приводя мысли в порядок.
Он имел право спрашивать. Разве нет? Это покрытое шрамами лицо давало ему право на подобные вопросы. Хотя бы в отношении его людей.
Почему?
Какая роль отводилась в этом всём Бриллиантовым Псам? Его семье. Если раньше он не должен был знать, то теперь мог хотя бы попытаться заявить свои права на истину.

- Здесь не поспоришь. – С каким-то вздохом отвечает командир. – Незнание можно заменить лишь ещё одной ложью. Но правда останется в безопасности.
Таким незамысловатым способом он хранил истину. Истину, которая имела ключевое значение, на которой, словно на одной из колонн, держался новый план Босса.
Бриллиантовые Псы и их фантомный лидер должны были занять своё место в мире. Иначе никак.
Вопрос был лишь в цене. Какую цену они заплатили за своё существование. Какую цену ещё заплатят, когда через расколовшую ложь трещину мир увидит истину. Рано или поздно. Снейк хотел, что это произошло как можно раньше. Чтобы истина не начала крошечными камешками скатываться по горному склону, грозясь породить смертоносную лавину из лжи, домыслов и слухов.
Но готов ли Босс? Успел ли он сделать всё, что требовалось, всё, ради чего сражались Бриллиантовые Псы?
Должен был. Иначе как тогда в руках фантома оказалась эта кассета?

- Цена, Оцелот. Какую цену каждый из нас заплатил за отсутствие выбора?
Выбор. Ему не дали выбора. Ни шанса решить хочет ли он забыть себя и начать абсолютно другую жизнь, жизнь человека, которому служил и за которого сражался.
- Я верил в него. Я отдал ему свою жизнь. Но я и представить не мог, что он распорядится ей вот так. Что это?
Снейк посмотрел на свои руки, медленно поднял пальцы уцелевшей правой руки, коснулся небритого подбородка.
- Я удостоился чести и доверил или стал расходным материалом?
Он ведь не должен был вспомнить себя. Не должен был. Солдат MSF, медик, наёмник, он должен был исчезнуть навсегда.
Вот только не похоже, чтобы Босса опечалил тот факт, что всё пошло совсем иначе.
Но он, Снейк, колебался. Всё, что в него сложили, все воспоминания, все боевые навыки, все возможности другой личности не давали ему точный ответ на этот вопрос.

- Но я понимаю.
Оцелот ударил в самую больную точку, до которой можно было дотянуться.
Карантинная зона. Люди. Его люди. Он знал, что им уже не помочь. Их не спасти. Но разум, разум воина не хотел этого принимать. Он должен был бороться за каждого из них. Хоть как-то.
Но иногда бывают моменты, когда вся твоя борьба бесполезна. И тогда приходится идти на жертву.
- Мне было куда легче закрыть Босса своей грудью, зная, что я умру, чем… там.
В взгляде словно тонула безжизненная тень.
Они верили в него так же, как сам он верил в Босса. Они смотрели на него со страхом. С благодарностью. С осознанием своего долга.
А он жал на спусковой крючок, ощущая, как с каждым выстрелом заживо вырывал часть себя. Всё ждал, когда вместо боли грохот выстрелов начнёт отзываться пустотой, когда внутри ничего не останется. Но пустота так и не пришла. Даже когда он постоял на коленях в коридоре, залитом кровью его солдат.
Он там и не смог отпустить их.
Его бриллианты.

- Думаешь, он прошёл тем же путём?
Испытывал ли Босс нечто подобное, когда отдал приказ стереть личность человека, бросившегося ради него под волну шрапнели? Когда решил, что части своей памяти должен лишиться даже Оцелот?

Кассета с бегло выведенными чёрным маркером словами легла обратно в ладонь солдата. Снейк кивнул, принимая решение своего товарища по оружию. Или кем для него был Оцелот? Это сложно. То, что их всех объединило, было чем-то куда более сложным.
Бриллиантовые Псы. Название было выбрано очень, очень мудро.

- Надеюсь, мне в голову пришёл правильный ответ.
Губы тронула лёгкая улыбка.
- Лучшее, что может случиться, когда решаешь совершить глупость, это если рядом с тобой в этот оказывается правильный человек.
Кассета скользнула в карман кожаной крутки. Босс любил такую одежду, больше подошедшую бы пилоту или байкеру, чем военачальнику. Снейку тоже понравилось.
Несколько секунд ушло на раздумья, словно мысли требовалось привести хоть в какое-то подобие порядка. 
- Я хочу быть по-прежнему нужен ему. Но хочу быть нужен собой. Хочу, чтобы никто не смог использовать истину против меня. И против него.
Тишина, только шуршат листьями оливы.
- Я до сих пор восхищен тем, чего он пытается добиться. Но сейчас меня больше всего беспокоит какое решение примут мои люди.
Снейк поднял взгляд на боевого товарища, словно у того мог быть ответ на этот вопрос. Хотя бы предположение.
Нет, всё-таки даже битва с гигантским роботом, способным изменить весь баланс сил на планете, оказалась не самым тяжелым испытанием.