Brendon Park (Park the Shark), The Pitt


Брендон "Акула" Парк - звезда ортопедии, хирург-травматолог, который действительно создаёт ощущение того, что в операционную или палату медленно выплывает огромная, блять, акула. Деннис рядом с ним чувствует себя букашкой: он меньше, хрупче, незначительнее. И одновременно с этим готов обнажить клыки, если Парк попытается его укусить.
Ротация в ортопедии была его последнее ротацией, и он не думал, что это будет сложнее, чем в неотложке. Там, подле Эббота и Робби, ему было немного нервно, но здорово, потому что ему нравились люди, которые его окружали, ему нравился адреналин, но в ортопедии было... тише. Акула управляет всем железной рукой, но кажется самым большим мудаком в мире.
На самом деле всё совсем не так: Брендон Парк просто... аутист. Он не способен понимать социальные сигналы, ему сложно подстроиться под людей, он привык к ритуалам. И ему очень нравится Деннис Уитакер, который является всем тем, что он не понимает. Там, где Денни эмпатичен и нежен, он груб и холоден, хотя Парк называет это профессионализмом.
Парк ошибается. Или нет.
В любом случае для них обоих это будет неожиданно и яростно. И сильно. И навсегда.

дополнительно: Персонаж - белый лист. Его фактически почти нет в сериале - в одной серии. Зато он очень популярен в фандоме. Фанон приписывает ему дружеские отношения с Гарсией (которая вроде как близкий момент для Тринити Сантос). Я же приписываю ему умение зацикливаться и желать - и против его натиска трудно будет устоять.
Мой Деннис не сахарный мальчик-грустинка - он вырос в условиях, которые научили его защищаться. Но иногда никакая ярость не ударит сильнее доброты, подумай об этом?
Это роман надолго. Я бы с удовольствием женился на тебе: представь, как забавно было бы, если бы Брендон стал Уитакером против всех сплетней и слухов? Для Денниса возможность заявить о себе не просто интересный ход, но и способ психотерапии.
Пишу 6-7 тысяч (иногда по 4) с НЦ и харт-комфортом. Не играю стекло и измены (в исключительных случаях, но предпочитаю избегать). Пост за Денниса кину в личку, а ты можешь кинуть любой. Круто если третье лицо и прошедшее время, но в целом обсудим.

frank langdon, the pitt


фрэнк держался только на внешней надменности и самолюбии, чтобы ни одна живая душа не смогла его ранить - не слишком глубоко. то, что все стали свидетелями его падения, его отправки в рехаб, а после и его развода с эбби и потерю детей, потому что она увезла их в другую страну, - это подкосило лэнгдона так, как он никогда не думал. он всегда старался быть кем-то другим, чтобы люди, ориентируясь на его красоту, не видели внутренней неуверенности и жажды принятия, любви и заботы.
робби оказался не тем человеком, который смог бы на самом деле принять падение любимца, потому что он сам был сломлен; сантос нынче смотрела волком и обходила стороной. и только уитакер, скромный фермерский мальчик, буквально вгрызся в лэнгдона, не давая ему нападать на себя.
фрэнку это понравилось, потому что никто обычно не смел хватать его за горло. а деннис сделал это, потому что устал от нападок, презрения и насмешек.
между ними никогда ничего не должно было возникнуть, но почему-то разговаривать становилось всё проще, общего находилось всё больше, и уитакер, который никогда особенно не любил красивых людей, пригласил фрэнка выпить.

дополнительно: они оба знатно покоцаны и изранены, поэтому им требуется вся возможная любовь, чтобы сиять. Сверху есть заявка на Парка - они с заявкой на Лэнгдона взаимозаменяемы: если появится один, я уберу заявку на второго. В игре будет довольно много бытовых моментов, разговоров и выяснения ху из ху, особой дикой динамики не наскребём, но аушки я тоже люблю.
Пишу 6-7 тысяч (иногда по 4) с НЦ и харт-комфортом. Не играю стекло и измены (в исключительных случаях, но предпочитаю избегать). Пост за Денниса кину в личку, а ты можешь кинуть любой. Круто если третье лицо и прошедшее время, но в целом обсудим.

Деннис привык к тревоге. Он буквально вырос, находясь в состоянии тревожной готовности; день за днём он проживал, внимательно и цепко глядя по сторонам, словно боялся, что стоило ему отвернуться, то мир разом схлопнулся бы. Дома в Брокен-Боу у них были простые правила: подчиняйся патеру как единственной контанте своей жизни и тогда, возможно, ты доживёшь до вознесения. У них в общине часто говорили об этом, и он, до тех пор пока не уехал, тоже верил и в Бога, и в обещанную вечность. Но потом, оказавшись в Питтсбурге, понял, что жизнь была полнее, обширнее. Родители отдали его учиться теологии, а он нарушил все законы, испортил всё, что только мог, и потому был отвергнут. Конечно, он скучал по дому, по полям и ферме, по вечерам за разговорами с братьями, хотя они никогда особенно не любили его, но, пока они были детьми, отношения были легче. Дети не знали ненависти — кроме той, что была привита родителями, — но им было знакомо чувство любви.

Когда Деннис остался один, он понял, как полна была общением его жизнь до этого: с семьей, прихожанами, людьми из их общины. Он иногда тосковал по тётушке Мюрриэль и бабушке Стефани, которые всегда были самыми мягкими и нежными, учили детей готовить (и Денни часто оказывался в компании девчонок, потому что он был мягче, потомуо что ему нравилось заботиться, что ужасно раздражало отца). Такого тепла он больше не встречал, хотя Тринити была к нему милосердна, но она всегда держала оборону и никогда не была добра: её прозвища, её остроты — всё это заставляло его вжимать голову в плечи; все это напоминало ему, кем он был. Питтсбург его изменил, господи, но не настолько, чтобы выбить из него все догмы, все правила, все "хорошо" или "дерьмово". Деннис утопал в холоде города, он позволял ему связывать себя по рукам и ногам агонией человеческого равнодушия, потому что не знал, как с этим бороться, не будучи пьяным или обдолбанным.

Майкл Робинавич тоже не знал.

Деннис видел то, что, возможно, не могли заметить другие: насколько сильно он был сломлен. Тогда, во время Питтфеста, у него получилось помочь, хотя слова "Шма Исраэль Адонай Элоэйну Адонай эхад" до сих пор сильно били изнутри висков. В их общине чужаков не любили, как и иные верования, но Деннис вырос неправильным, он весь был погружён в мир вокруг, любил цеплять детали так крепко, что они в него прорастали, становились частью характера. Он и людей принимал так же: внутрь души, сразу пропуская до сердца, минуя мозг; он позволял им становиться частью себя, поэтому, если с кем-то приходилось прощаться, он буквально вырывал их с кровью и плотью из своего тела.
Возможно, именно это было у них общим, размышлял иногда Деннис. Робби тоже слишком близко к сердцу принимал людей и их поступки, а потом страшно страдал, когда терял их. По своей ли вине, по вине судьбы. Денни видел, что сделала с ним потеря Адамсона, отдаление Джейка, который едва ли не обвинил его в смерти Лии.

«Кто наблюдает ветер, тому не сеять; и кто смотрит на облака, тому не жать» (11:4).

Деннис мог сколько угодно размышлять о том, что происходило с Робби, но сегодня он был точно уверен: тот не собирался возвращаться из саббатикала. Поговорив с Дюком, с Эбботом и Даной, Уитакер понял, что никто даже не пытался его остановить. Никто не подумал о разделе 302, чтобы обезопасить, чтобы дать доктору Робби шанс на спасение.
Уитакер уже видел такое угасание: на ферме, много лет назад, его дядя покончил с собой. Он помнил, как нашёл его, качающегося в петле, в сарае перед утренней дойкой. Он был босым и обмочился, и Денни смотрел на него, неспособный закричать или заплакать. Он был в таком гипнотическом ужасе... Его там нашёл старший брат, который пришёл проверить, куда делся мелкий, а нашёл труп и Денниса, который держал его за ноги и просил не качаться, потому что "дядя мог себе навредить".
У Эндрю Уитакера были такие же страдающие глаза; он был на последней ступени, прежде чем прыгнуть в самую глубину ада, и никто не смог ему помочь.

У Денниса было оправдание, когда он увидел Робби, готового к поездке. Мужчина выглядел... хорошо. Несмотря на то, что с ним происходило, он был до удивления привлекателен. И Уитакер обещал себе не смотреть больше на него так, но плоть была слаба, а он давно не исповедовался.
— Сэр, — он поспешил к "Бонневилю", едва не поскользнувшись на влажной траве, но устояв. Не хватало ему ещё переломаться прямо сейчас, на глазах доктора Робби. — Сэр, подождите!
Кто находится между живыми, тому есть ещё надежда.
Он подбежал и робко улыбнулся; волосы завивались от пота, по коже пробежал ветерок. У него всё ещё не было денег на нормальную одежду и питание, хотя Трин и помогала ему, скармливая авокадо и всякие попытки в шедевры.
Стоя напротив Робби, он испытывал какое-то мутное, тревожное чувство. Не совсем тоски, но жажды, мучительного томления, похожего на агонию.
— Сэр, вы попросили присмотреть за вашим домом, но не дали мне ни ключа, ни адреса... — он постарался быть смелым, потому что только им была открыта дорога в рай.
(На самом деле дорога в рай была сомнительным местом, но был еще Путь святого Иакова, что в целом искупляло дорогу, созданную воображением).
— Может быть, вы могли бы меня туда отвезти? — спросил он, замирая внутренне от собственной наглости. Свят, свят, свят!