Он хотел бы проснуться в теплых объятиях мягкой перины, от ласковых прикосновений пышнотелой мыльщицы, в любой момент готовой освежить в памяти паныча жаркую сладость ее нежных чресел, ее тихого шепота, игриво щекочущего ухо и оживляя в голове срамные фантазии. Ему хотелось бы понежиться в кровати, в хаосе скомканного белья после бурной ночи, сладко потянуться, балансируя на тонкой грани между сном и пробуждением. Пану Птачеку хотелось бы многого, но так повелось, что ожидания и реальность в его скромном бытие совпадали крайне редко.

Подобно острому кинжалу зычный мужской голос точным ударом разрезал чуткий сон шляхтича и безжалостно вырвал бедолагу из царства грез. Ян поморщился. Раздраженно поджав нижнюю губу, паныч вовсе не торопился открывать глаза, надеясь, что холоп отвяжется от него, разумев, что его старания никто не оценил. Но этому горлопану повезло, в который раз, конечно, с божьей помощью. Собачьей, если быть точнее.

Во мрак сомкнутых век постепенно начали прокрадываться звуки утренней суеты. Задорный треск сухих веток в пламени костра, щебет птиц из глубины лесной чащи, тяжелые шаги навязанного спутника, его голос, бьющий по нежным панским ушам колокольным звоном. Откуда-то издалека донесся шум тяжелого дыхания собаки, он усилился и через секунду целиком заглушил собою все, что происходило вокруг. Тихо причмокнув, наглый нарушитель покоя коротко лязгнул зубами, сглотнул голодную слюну и ткнулся холодным, сырым носом в панское ухо.

— Нет, ты не посмеешь, — как можно тише протянул Птачек, по-прежнему не открывая глаза, но догадываясь, что намеревается сделать гончая, животное воспитанное, но слишком хитрое для простой собаки.

Собака замерла, а спустя мгновение внезапно лизнула горячим, вонючим языком лицо юноши от скулы до лба и ловко отскочила в сторону, играючи прижимаясь пузом к земле и рассекая воздух тонким хвостом.

— Господи Иисусе! — взвизгнул Ян, моментально лишившись самообладания и желания продолжать спать. В заспанные глаза предательски больно ударил солнечный свет, рослая фигура кузнеца слилась со стволами деревьев и кусками рассветного неба между ними в одну поблескивающую от слез мыльную мешанину. Задеревеневшие мышцы стянуло тупой болью, сорвав с пересохших губ Птачека жалобный стон.

— Воды, — простонал юноша, уселся на жесткой подстилке из еловых веток и старого тряпья, накрыл обеими ладонями глаза и с ощутимым нажимом потер их в попытке согнать с себя остатки сна.

Не удостоив Индро ответного пожелания доброго утра, Птачек разогнул спину, потянул во все стороны руки, поворочал головой, тряхнул ею и, наконец, пришел в себя. События ушедшего дня неспешно всплыли в его памяти, подобно горизонту, обретающему свое очертание в молоке рассеивающегося под лучами восходящего солнца тумана. Обреченно вздохнув, паныч состроил кислое выражение лица и окинул взглядом лагерь. Матерь Божья, за какие грехи ему так не повезло? Почто его так ненавидит Гануш?

— Желаю избавить себя от надобности подчиняться чужим прихотям, — с нескрываемым недовольством невнятно проворчал Ян, безусловно, без последующих объяснений, что его светлость имел в виду.

Накрыв ладонью скулу, мгновенно отозвавшуюся ноющей болью, паныч цыкнул — она еще долго будет напоминать Птачеку о той минуте позора, пережитой в таверне двумя вечерами ранее. Юноша поднял голову и сфокусировал хмурый взгляд на том, по чьей вине на его прекрасном лице теперь красуется огромный синяк. Его посвежевший вид вызвал в паныче гложущее чувство зависти. Теперь этого холопа сложно назвать чумазым, пускай тот все еще носил старые обноски ратайской стражи. Рубаха облепила влажное тело, подчеркнув изгибы торса в самых выгодных местах, стянула широкую, смуглую от загара грудь, плечи, спину, видно, знающую тяжелый, физический труд. Ян вновь недовольно цыкнул, не прекращая с презрением рассматривать чужое тело, и лишь когда встретился взглядом с Индржихом, стыдливо потупил глаза, осознав, что все это время бесстыже пялился на полуголого паренька. Срамота какая!

— Я хочу искупаться! — внезапно бодрым тоном заявил пан, резко поднялся на ноги и направился к коню, огибая вьющихся вокруг него голодных псин и пряча смущение за наигранной широкой улыбкой. Ян ловко вскочил на коня, привычным жестом огладил животное по мощной шее и натянул поводья, заставляя его сделать круг на месте.

— Быстрее, кузнец, не порти мне настроение — я ненавижу ждать, — свистнул собакам, чтоб те следовали за ним, прищелкнул языком, дав жеребцу сигнал трогаться с места, и, не дожидаясь слуги, неспешным шагом направился к местной речке, наверняка той самой, где последний успел ополоснуться. Стоило бы его отругать, что он посмел без ведома своего пана отлучиться из лагеря. И Птачек непременно сделает это позже, а пока его голову занимают совсем иные мысли — чужие мышцы спины и собственная вонь. Не нужно было совать свой нос к подмышке, чтоб учуять этот терпкий аромат вспотевшего тела.

Эрилл Кэрриган лениво курил, опираясь на стену кабинета для допросов. Вытяжка чуть слышно шумела, — казалось, работала она только на одного конкретного детектива, тратившего половину зарплаты на дорогие сигареты; если бы простенький механизм вздумал сломаться хоть на миг, участок бы задохнулся в клубах дыма за несчастные десять минут.

К счастью, сбоев в работе техники не было — в полицейском участке все работало как часы. Заполнялись дела, фиксировались преступления, проводились экспертизы, фыркали кофемашины, копы бодро кушали пончики — все шло своим чередом, пока за единственным столом в допросной комнате молодой парень латинской наружности обливался потом. Эрилл не собирался на него давить: не хотелось. Слишком шумела голова, слишком неспешно спокойным был этот день, слишком незначительным было преступление. Эрилл уже знал, что будет с подозреваемым дальше: штраф, общественные работы, надежда на исправление... Но небольшая порция страха всегда была пользу таким вздорным детишкам. Пусть думает, что его ждёт тюрьма. Пусть боится. Может быть, в следующий раз когда захочется лёгких денег возьмёт подработку, а не пойдет грабить магазины.

Дым наполнял лёгкие. Вдох, выдох. Эрилл подзарядился только позавчера, но уже успел всадить большую часть сил в очередного сукиного сына, не желавшего признаваться. Странное ощущение раздвоенности: физически Эрилл был в полном порядке, но та странная энергия, что помогала ему вскрывать чужие головы без скальпеля жила в нем едва-едва, словно прогоревший костер, от которого остались одни только угли. В них все ещё было достаточно жара, только раздуй как следует, — но Эрилл не знал, чем обернется для него такое усилие и потому старался приберечь оставшееся до следующей подзарядки.

— Вы посадите меня? — Голос, в котором уже не осталось дерзости, нарушил тишину. Эрилл ухмыльнулся. Надо же. Буйный мальчишка, ещё недавно собиравшийся бегать с Церберами, присмирел словно овечка, а ведь его даже не пытались проломить. Все, что потребовалось — это угнетающее молчание после ряда небрежных угроз.

Само собой, Эрилл не собирался отвечать сразу. Затянулся ещё, выдохнул... и только после этого сунул под нос подозреваемому лист с признанием.

— Хулиганство. Обязательные работы до четырехсот восьмидесяти часов. На будущее: если захочешь совершить преступление, сразу подними прецеденты и оцени, чем тебе это будет грозить.

На лице мальчишки проступило облегчение, под листом появилась подпись и Эрилл деловито утащил его в папку. Дело закрыто, враг повержен, шампанское, господа!

Тишину нарушил звонок. Эрилл бросил быстрый взгляд на экран и, хмыкнув, вышел, стараясь не смотреть на обмякшего на стуле паренька.

Логан, его уже не первой молодости коллега, деловито кивнул в сторону нежданного визитера и довольно паршиво ухмыльнулся, мол что, понравился? Эрилл, как всегда, виртуозно проигнорировал намек, и почти сразу почувствовал, как горло стискивает тревога. Мэтт, — прямой, высокий, жилистый, уверенный, — выглядел так, словно собирался шагнуть с огромной высоты. Что-то в его повадках, взгляде, в наклоне красивой головы выдавало тревогу, и Эрилл уже было собирался потянуться к нему силой, чтобы понять в чем дело... Виски тут же прострелила боль.

Простите, мистер Кэрриган, лимит запросов исчерпан, телепатия больше не работает. Вспоминайте как использовать рот, или тратьте последнее, чтобы разжечь тлеющие угли.

Эрилл не особенно расстроился: он перетряхнул Мэтта всего неделю назад, порылся в его памяти словно на месте совершения преступления, нарисовал схему, разложил по пакетам доказательства, сделал определенные выводы и позволил симпатии к этому человеку укорениться внутри. Мысли Мэтта были на удивление чистыми, стремительными, возможно чересчур порывистыми, но после них на губах остался привкус корицы, а не крови или пепла. Редкий случай: обычно после проникновения в разум подозреваемых Эриллу хотелось содрать с себя кожу целиком.

Что может так сильно поменяться за неделю?

Эрилл доброжелательно улыбнулся гостю, оценив его внешний вид: фланелевая куртка и кепка наводили на мысль о водителе пикапа, коварно высматривающего жертву где-то поблизости, лёгкая небритость довершала образ. Эриллу захотелось провести пальцами по отросшей щетине, очертить линию подбородка и губ, может быть потереться щекой, но вместо этого он лишь скрестил руки на груди. Приятно, когда твои мысли принадлежат только тебе.

— Рад, что вам понравилось у нас, мистер Майерс, но не думал, что вы вернётесь так быстро. — Эрилл слегка откашлялся, постаравшись унять уставшие интонации в голосе. — Что-то случилось? Можем пройти в мой кабинет, и обсудить там.

На следующий вечер Джулиен обнаружил, что за ночь мистер Гибсон успел стать не только исполнителем главной роли, но и человеком, без чьего непосредственного участия театр Бауэри, по всей видимости, ещё несколько месяцев назад следовало закрыть. Во всяком случае, именно такое впечатление оставалось после пересказа вчерашней беседы актёра с газетчиками, до которых Уайт каким-то образом умудрился его допустить, стоило самому Райсу покинуть здание. Англичанин успел сообщить им о своих замечаниях к постановке, о работе с труппой и о намерении познакомить американскую публику с подлинным пониманием Шекспира. Уайт, как ему донесли, стоял рядом и согласно кивал. Джулиен даже жалел, что не позволил Блэку ещё немного поискать его за кулисами: возможно тогда, имея больше времени, Гибсон признался бы и в авторстве самой пьесы.
Теперь же выяснилось, что гостю потребовался отдельный экипаж. Ездить вместе с остальными он находил утомительным, а возвращаться пешком вредным для голоса. Оплачивать собственный комфорт, судя по всему, он также считал оскорблением принимающей стороны. Послать бы его пешком до самого Лондона! Райс почти с нежностью обдумывал эту возможность, проходя мимо лестницы. В конце концов, если человек так бережет голос, можно было просто помолчать по дороге. Ещё более бережливым было бы не открывать рот вовсе, пока одному старому вампиру не вознамерится вместо обратного билета до Англии украсить шею одного премьера разрезом от уха до уха.
И только о еде и можно было думать, когда приходилось терпеть эту занозу и собственного помощника, стремительно превращающегося в тряпку. Единственно, что, пожалуй, останавливало Джулиена, так это мысль о том, что употребляя тупую пищу, можно и самому постепенно деградировать .
Разговор с Уайтом затянулся, и теперь хотелось наконец забрать оставленные в кабинете вещи и выйти из театра прежде, чем у того обнаружится ещё одна статья расходов. Нет, этот наглец точно будет работать у него бесплатно год после такой постановки, если она не окупится! Джулиен свернул в коридор, уже на ходу расстегивая верхнюю пуговицу сюртука, но,  заметив возле собственной двери молодого человека, замедлил шаг. Пожалуй, не будь у него столь хищного обоняния, Райс и не признал бы в нем вчерашнего плотника.
Тот стоял к нему спиной, непривычно прямо держа плечи. Тёмная ткань между лопатками чуть натянулась, воротник был поправлен с такой тщательностью, что хотелось проверить, не мешает ли он владельцу дышать. Чистые волосы, приличный костюм, ни обрезков под ногами, ни молотка… Вся эта перемена оказалась занятнее, чем Джулиен ожидал. Значит, просьбу одеться восприняли всерьез. Пожалуй, даже слишком, ибо в этой старательно выпрямленной спине чувствовалось больше тревоги, чем приличествовало обычному вечернему визиту.
Джулиен остановился в десятке шагов, предоставив себе удовольствие пока наблюдать. Эмброуз поднял руку и постучал так осторожно, словно еще оставлял кому-то за дверью возможность притвориться, что ничего не слышали. Ответа, разумеется, не последовало. Райс скользнул взглядом по его рукаву, задержался на длинных пальцах и потемневшем ногте, и лишь затем подошёл вплотную, почти не нарушив тишины коридора.
— С такой деликатностью Вы рискуете провести здесь весь вечер.
Он протянул руку мимо юноши и нажал на ручку. Дверь открылась без малейшего сопротивления, и Джулиен придержал её, коротким движением головы предложив войти первым, а после прошел следом и сам.
— Вам стоит обзавестись некоторой настойчивостью, Эмброуз. Вчера, помнится, Вы вполне успешно добились, чтобы я выслушал Китса, хотя спрашивал всего лишь Ваше имя. Как видите, у Вас неплохо получается. Я его запомнил.
В голосе его появилась усмешка. Райс оставил дверь открытой и направился к столу, на краю которого лежали перчатки. Кабинет встретил его ровно тем беспорядком, в каком он его покинул: раскрытая папка, несколько писем, жалобы актеров и работников сцены, отчет от Уайта… Последний Джулиен перевернул чистой стороной вверх, даже не заглянув. На сегодня с него было довольно.
— Попробуйте впредь пользоваться этой способностью и без помощи поэтов. Сцена любит нахальных. Иначе за право выйти к публике так и будут спорить одни Гибсоны.
Он взял перчатки, затем снял с подставки шляпу и на мгновение задержал взгляд на стоявшем перед ним юноше. При свете лампы перемена в нем была еще заметнее. Лицо оказалось совсем молодым, а чистота и некоторый порядок в волосах позволяли наконец рассмотреть то, что вчера приходилось мысленно освобождать от театральной пыли. Костюм сидел не вполне свободно в плечах, а значит был не только чужим, но и не грезил о возможности быть перешитым под фигуру нового хозяина. И всё же был вычищен добросовестно. Любопытно, сколько хлопот доставило это короткое приглашение, которое сам Джулиен бросил ему через плечо.
Но вдаваться в подробности полноты жизненных обстоятельств плотника он не собирался. Парнишка явился к назначенному времени, позаботился о своём виде, и пока этого было вполне достаточно, чтобы попробовать выяснить, способен ли он поддерживать беседу вдали от стихотворных подсказок и привычного «сэр». Райс надел шляпу, поправил её перед небольшим зеркалом у шкафа и потянулся за тростью.
— Что у нас с троном? — спросил он между делом, проверяя, удобно ли легла в ладонь рукоять. — Закончили? Или мистер Гибсон за день успел внести новые пожелания?
Развернувшись к двери, Джулиен остановился возле стола, чтобы подобрать вторую перчатку, и выжидающе посмотрел на Эмброуза. Теперь всё, от перчаток до стоящего сиротливо мальчишки, было при нём. Оставалось услышать ответ и наконец распорядиться собственным вечером.

Мечты об идеальной поездке, когда сидишь, откинувшись на пассажирском сиденье, тебя везут из пункта А в пункт Б, а твоя задача переключать музыку, развлекать водителя разговорами и попивать себе спокойно пиво, иногда можно вздремнуть. Но этот мальчишка вознамерился лишить ее этого удовольствия и, кажется, у него это вышло.
-Что??? Не умеешь водить? Тебе 14 лет или где?-с удивлением посмотрела она на парня, неодобрительно хмыкнув, наблюдая как его руки потянулись к ее банке пива, что бы изъять ее единственную радость в этой жизни после легкого похмелья. Такой молодой, привлекательный и перспективный юноша, а уже умеет рушить мечты девушек. Наверное девственник...

-Хорошо, хорошо, я поведу...-обреченно выдавила она из себя, сдавшись и отдав ему открытую банку холодного пива, взял его за руку, дабы юный джентльмен помог выйти девушке из машины. С явно упадническим настроем она вышла из машины и направилась на водительское место, открыв дверь машины и садясь за руль, бросив мечтательный взгляд на парня, а точнее на то, что у него в руках. Так близко и одновременно так далеко- именно сейчас она прочувствовала всю глубину и поэтичность этого выражения. Ох и умные же люди его придумали- херни не скажут.
-Ну что, вы довольны мистер Занотто?-, обратилась она к парню, слабо улыбнувшись, -у вас небось и девушка имеется, да?-, ехидно спросила она, вставляя ключ в зажигание и повернув его. Приборная панель загорелась, выставляя стрелку скорости на нуле. Легкий поворот ключа, педаль газа в пол и мотор издал хищный и громкий рык, взвинтив обороты до полной, а после замурчал как котенок. Хибино довольно зажмурилась, вслушиваясь в приятный рык мотора, который так будоражил и одновременно успокаивал.

-Ну что ж- можно в путь!-радостно вскрикнула она, поднимая руки к верху и возвращая их на руль, прогоняя тоску и печаль- раз уж никакого пива, то хотя бы получит удовольствие от обдуманной и аккуратной езды за рулем авто. -Взбодритесь, мистер Занотто- прекрасное утро, впереди увлекательная дорога и маленькое приключение! Все же лучше, чем писать все выходные доклад по тему предмета, который вам явно пришелся не по вкусу, верно?-она язвительно улыбнулась.

Машина тронулась вперед и они медленно выехали с парковки, подъезжая к главным воротам. Махнув рукой охране, а те махнув ей в ответ, открыли ворота и машина выехала за пределы академии, устремляясь вдаль по дороге, до ближайшего шоссе. Впереди ждало маленькое и незабываемое приключение, исключительно с положительной точки зрения, веселое время препровождение и масса позитивных эмоций- но это если только по задумке. Акира вела машину ровно и уверенно, поглядывая краем глаза на юного студента, который явно бы предпочел остаться в постели в такую рань и вообще никуда не ехать. Так бы и было, если бы он научился лучше скрывать свои прогулы.

-Чувствуете атмосферу этого чудесного утра, мистер Занотто? Дорога, приключения!-,обратилась она к парню, улыбнувшись, -можешь включить музыку на свой вкус- твоя задача, как штурмана, отвечать за прекрасное настроение внутри авто, дабы водитель не заскучал.-она тихонько рассмеялась, давай парню полную свободу действий, за исключением попытки сбежать от нее.

Стрелка спидометра на 60 милях

-Можете поделиться своими мыслями или переживаниями,-весело и непринужденно продолжила она, словно и не учитель, а как приятель, -Как с освоением в академии? Все еще с трудом вериться во всю эту магию, волшебство, фамильяров, а?

Стрелка спидометра на 70 милях

-Как вас вообще угораздило к нам попасть? Ты из приличной, известной семьи, не обделен внешностью и талантами. Жизнь можно сказать уже удалась- просто иди своей дорогой прямо и все будет отлично, но...-она слегка задумалась, немного грустно вздохнув, пытаясь понять- а правда, чего это он поперся сюда, в неизвестность, когда в известности все было так хорошо?, — но ты решил свернуть в темный лес. Что хочешь ты в нем найти?,- она вопросительно изогнула бровь.

Стрелка спидометра на 80 милях

-Ты, кстати, тоже не стесняйся- спрашивай о том о сем. Я как хороший учитель отвечу на все!-, гордо заявила она. Какая же лож- никакой она еще не хороший учитель, скорее проблемный, прям как добрая половина студентов, только этой почему то дали еще и занятия проводить...

Акира резко нажала на педаль газа. Мотор взревел, давая мощный толчок автомобилю. Прерывистая линия разметки постепенно начала сливаться в одну непрерывную линию, машина быстро мчалась вперед, оставляя позади академию Фасги. Хибино улыбалась, глядя вперед на дорогу, мягко держа руки на руле, которыми она до сих пор не пристегнула ремень безопасности.

Стрелка спидометра на 110 милях
Полет нормальный